Герой

– Встать! Подойди к окну! Встать, я кому говорю, слизняк!
Владимир Дмитриевич медленно сел в кровати и оглянулся по сторонам. Шкаф, палас, тумбочка, стол… Утренний луч косо опускался через щель между портьерами, и пылинки беспорядочно метались в нем, как мысли в голове только что проснувшегося единственного обитателя государственной однокомнатной квартиры на третьем этаже, где разворачивались описываемые события. Обитателем этим был сам Владимир Дмитриевич, кассир в бухгалтерии завода «Маяк». Взгляд его медленно скользил по предметам обстановки, скромностью которой мог бы гордиться любой спартанец. Владимир Дмитриевич точно знал, что эта маленькая квартирка – единственное место, где никто не мог ему сказать «встань», или, тем более, «слизняк». Не то, что на работе, где вчера главный бухгалтер Воронова Елена Андреевна, смотря на него презрительно из-под белокурой своей челки, в ответ на вопрос о том, как выдавать зарплату, когда касса пуста, посоветовала выдавать из своих. А потом сказала: «Слизняк» и вышла из кассы, виляя ошеломительными своими бёдрами. Невольно Владимир Дмитриевич глянул на репродуктор. Оттуда доносились заключительные аккорды Государственного Гимна, и, после секундной паузы, бодрый диктор сообщил, что в Москве шесть часов утра. «Ну?», – нетерпеливо осведомился давешний голос. Звучал он так близко и явно, будто говоривший был рядом. Где-то совсем рядом, но уж никак не в репродукторе. Голос был хрипловатый и какой-то неприятно-тревожный, и когда он звучал, Владимиру Дмитриевичу казалось, что на него кто-то смотрит с прищуром, какой бывает у снайпера, следящего в окуляр за своею жертвой.

С детства Владимир Дмитриевич был очень приличным и дисциплинированным. Уроки он всегда готовил прилежно, учился на одни четверки и родителей слушался беспрекословно. Он привык, что если кто-то говорит «ну?», то, значит, будут наказывать, или отбирать деньги. Поэтому, дрожа коленками и озираясь по сторонам, Владимир Дмитриевич поднялся с кровати, подошел к окну и взялся за занавеску. «Не тронь!» – скомандовал голос, – «болван, засветишься, выгляни осторожно в щель». Уже не раздумывая над происхождением голоса, Владимир Дмитриевич безвольно посмотрел вдоль улицы, сначала налево, потом направо.

–  Менты есть? – нервно прошептал голос.

–  Нет, – неуверенно сказал Владимир Дмитриевич – не вижу…

–  Одевайся. Надо спешить.

–  Куда, – робко поинтересовался Владимир Дмитриевич.

–  Заткнись. Ты бы такой разговорчивый был в день получки, когда рабочие тебя матом кроют. Чего стал, одевайся!

Владимир Дмитриевич одевался. Пальцы его от страха соскакивали, колени дрожали, а в животе что-то неприятно подкатывало и проваливалось, как когда-то в детстве, в страшные минуты общения с мальчишками из соседнего микрорайона. Подойдя к зеркалу, он увидел, что рубашка застегнута не на ту пуговицу, и все пришлось начинать заново. Голос подгонял и отпускал издевательские замечания. Владимир Дмитриевич был так потрясён происходящим, что мысль о неподчинении ему просто не приходила в голову.

–  Ключ не забудь, – сказал голос почти дружелюбно, – а то снова будешь слесаря звать, как в прошлый вторник, болван. Возьми сумку. Давай-давай, шевели ногами, фраер. В «Садовод» поедем.

–  Зачем? – неслышно прошептал Владимир Дмитриевич.

–  За селитрой.

–  За какой селитрой? – ничего не понимая уточнил он.

–  За аммиачной конечно. Бабки взял?

–  Вы кто? – отважился на вопрос Владимир Дмитриевич.

–  Слышишь, ты, – угрожающе сказал голос, – еще один вопрос, и ты выпадешь из окна. Лифт вызывал!

Владимир Дмитриевич сглотнул и нажал на кнопку. Когда двери открылись, он машинально шагнул во внутрь.

– Ну-ка обратно! По лестнице пойдешь, да не топай, как боров, тебя в соседнем подъезде слышно. Лифт на шестой отправь.

Владимир Дмитриевич осторожно шел по ступенькам. Ноги его подгибались, а ладони стали влажными. Он подошел к парадной двери и взялся за ручку.

–  Куда пальцами берешься, идиот, с тобой засыплешься раньше, чем скакнёшь. Вытри рукавом. Та-а-к. Теперь осторожно приоткрой дверь. Никого?

–  Никого.

–  Чудненько. Давай на остановку. И хватит со мной разговаривать, ушей вон сколько.

Тут Владимир Дмитриевич понял. Голос был у него внутри. Жутко стало так, что во рту пересохло и очень захотелось плакать. Он зашел в пустой троллейбус и сел у окна. Мимо, разгоняясь, поплыли дома и деревья. Редкие утренние прохожие спешили по своим делам и совсем не обращали внимания на Владимира Дмитриевича, несущегося навстречу тревожной неизвестности. Он с тоской смотрел в окно и слушал.

–  Когда сойдем, не озирайся, как ненормальный. Не смотри прохожим в глаза. На ходу не оглядывайся. Не держи руки в карманах. Не иди быстрее всех. Ехать сорок минут, магазин открывается в восемь. Там есть киоск «Союзпечати», купишь газету, сядешь на остановке и будешь читать до открытия. Так никто не запомнит твоей вывески. Хотя, впрочем, там и запоминать нечего. Понял? И не трясись, от тебя весь троллейбус ходуном ходит.

–  Понял – мысленно ответил Владимир Дмитриевич. Его и вправду трясло. Он вдруг понял, что голос задумал что-то опасное и антиобщественное, – скажите, зачем это всё? – умоляюще подумал он.

–  Рано. Узнаешь, когда понадобится. А сейчас веди себя так, чтоб на тебя поменьше пялились. И без фокусов.

Последняя фраза прозвучала настолько зловеще, что у Владимира Дмитриевича на миг перехватило дыхание. Голос не унимался.

– Здесь тебе не в кассе на заводе. Делай всё молча и не тормози, а то шементом заметут. Видишь легавого – не дёргайся, хиляй спокойно, если есть маза, постарайся, не привлекая внимания, зайти в проходной подъезд. Если навстречу идет знакомый, сделай всё, чтоб он тебя не заметил. Чем меньше свидетелей, тем лучше.

Троллейбус наконец остановился у знакомого киоска. Владимир Дмитриевич вышел на остановку и, стараясь вести себя непринужденно, купил «Известия». Было без десяти восемь. Он сел на скамейку и стал читать. Буквы плыли перед глазами, сердце билось, как рыба на песке, и Владимиру Дмитриевичу казалось,что все вокруг на него внимательно смотрят. Украдкой он выглянул из-за развернутой газеты и с облегчением увидел, что на остановке больше никого нет, а продавец в киоске спит, уронив голову на конторку.

В «Садоводе» загорелся свет и продавщица изнутри загремела засовом. Владимир Дмитриевич встал и пошел к дверям, сворачивая на ходу газету. Голос молчал. Владимиру Дмитриевичу вдруг показалось, что никакого голоса не было, а просто он устал и перенервничал, так как вчера был день получки, денег не завезли, и ему пришлось выслушать много неприятных слов, как в адрес заводского начальства, так и в свой собственный адрес. Толпа у окошка не рассеивалась до половины восьмого, рабочие скандалили, стучали в стекло и грозили Владимиру Дмитриевичу физической расправой. Неприятные воспоминания захлестнули, и Владимир Дмитриевич остановился посреди зала, забыв, зачем он сюда пришел.

– Что стоишь, как истукан? – вдруг прозвучало, как в громкоговорителе.

Владимир Дмитриевич оглянулся по сторонам, потом посмотрел на потолок.

– Давай, двигай в отдел удобрений. Возьми пятикилограммовый пакет селитры и иди к кассе, – голос уже не издевался, а коротко и жестко приказывал, – заплати мелкими купюрами. С кассиршей не разговаривай. Как заплатишь, быстро сваливай и рули к метро. Поедем в «Юный техник».

Машинально подчиняясь, Владимир Дмитриевич взял тяжелый пакет, расплатился и побрел к метро. У метро он оглянулся по сторонам, выпил стакан газировки в автомате и, стараясь не смотреть на двоих милиционеров, скучавших у входа, зашел вовнутрь, роясь по карманам в поисках «единого».

– Дурак, тебя же контролер срисует. Давай через турникет, – отреагировал на непрофессиональные действия Владимира Дмитриевича голос, – думай впредь, что делаешь, – продолжал он наставительно, – спустимся, сядешь в последний вагон, пройдешь вперед, выйдешь и зайдешь в предпоследний, когда двери начнут закрываться. На следующей выйдешь и дождешься следующего поезда.Потом езжай до кольцевой, там пересядешь. Только не вздумай первым выскочить из вагона, с тебя станется.

Владимир Дмитриевич спускался по эскалатору, повторяя про себя инструкции.Его снова била крупная дрожь и ладони покрылись потом. Думать было некогда. Стараясь ничего не перепутать, он вновь и вновь прогонял в памяти маршрут. Выполнив все указания, он проводил глазами перрон «Чертановской» и сел в углу. – Открой газету. Нечего витриной светить. Хочешь посмотреть – кнокай в окно, там всё, как в зеркале. И на улице головой не крути, смотри в витрины, только не на барахло, а в отражение. Нам пешком два квартала пилить, что угодно может случиться.

На душе становилось спокойнее. Владимир Дмитриевич вдруг понял-что бы не произошло, голос поможет выбраться из любой неприятности. Ему даже стало интересно, что же будет дальше. Всё было, как в книжке про разведчиков, только, к сожалению, нельзя было посмотреть последнюю страницу.

Оказавшись на поверхности, Владимир Дмитриевич быстро прошел мимо цветочников и зашагал к «Юному технику». Как было велено, он шел, не торопясь, но и не останавливаясь понапрасну, и смотрел с интересом в витрины, как настоящий приезжий, время которого жестко расписано между ГУМом, универмагом «Москва», Елисеевским и театром Оперетты. Глаза его внимательно скользили по отражениям прохожих, а голос, тем временем, вещал:

– Пойдешь в отдел электротехники. Потолкись там минут пять у стеллажей, потом возьми пятидесятиметровый моток телефонного провода, два аккумулятора для мотоцикла и электроконструктор, в котором есть большая катушка. Потом канай в фотоотдел и возьми там две одноразовые вспышки. Заплати за всё на центральной кассе, где людей побольше и быстро домой. По пути зайди в аптеку на углу и купи десять баночек марганцовки. Если спросят, зачем, улыбнись и опусти глаза.

Слушая инструкции, Владимир Дмитриевич благополучно добрался до магазина, ещё раз проверил, нет ли хвоста, и приступил к выполнению поставленной задачи. Нагруженный покупками, он вышел из «Юного техника», размышляя, зачем ему такой странный набор товаров. Всю дорогу, прячась за раскрытой газетой, он безрезультатно пытался понять смысл происходящего. У голоса спрашивать было страшно. От напряжения у Владимира Дмитриевича разболелась голова и снова захотелось плакать.

–  Что сопли развесил? – язвительно спросил голос, – дрейфишь, фраерок? Всю жизнь трусом был, в торец получал, ответить боялся. Ничего, ты у меня живо похрабреешь.

–  Что Вам от меня нужно? – дрожа, подумал снова Владимир Дмитриевич.

–  Храбрости, осторожности и беспрекословного подчинения. Сейчас приедем домой, будешь играть в конструктор. Помнишь, как ты хотел конструктор и боялся попросить? Во-о-от, сейчас наконструируешься вволю, – продолжал издеваться голос.

Полностью потеряв чувство реальности, Владимир Дмитриевич сошел на своей остановке и, понукаемый голосом, побрел в аптеку. Там он, как было велено, купил марганцовки и направился к дому. Он доехал на лифте до четвертого этажа, неслышно спустился по лестнице на третий, позвонил к себе и, только спустя три минуты, бесшумно вставил ключ в замок и осторожно отворил дверь.

– Молодец, – похвалил голос, – давай на кухню. Включи паяльник. Возьми в кладовке трехлитровый бутыль и поставь на пол. Насыпь до половины селитры.

Теперь высыпи туда пять баночек марганцовки…
Владимир Дмитриевич лихорадочно выполнял команды. Подчиняясь голосу, он досыпал еще селитры, опустошил в бутыль оставшуюся марганцовку и тщательно всё перемешал. Потом он разобрал магниевые вспышки, спаял их в последовательную цепь и закопал в селитре, оставив снаружи контакты. Всё ещё не понимая, что же он мастерит, Владимир Дмитриевич закрыл бутыль полиэтиленовой крышкой, провертел в ней две дырочки для электродов и припаял телефонный провод. Потом он соединил последовательно аккумуляторы, катушку и выключатель и припаял к телефонному проводу с другой стороны. Будучи человеком аккуратным, Владимир Дмитриевич тщательно закрепил детали собранной схемы на эбонитовой пластинке с дырочками, замотал изоляционной лентой голые контакты и сложил в сумку получившееся устройство.

– Ну всё, – сказал голос удовлетворенно, – можем ехать. Лопатку туристскую в сумку положи, копать будешь. Только запомни – сапер ошибается только раз…

И тут Владимир Дмитриевич вдруг осознал, чем он занимался всё утро. В памяти его один за одним всплывали прочитанные в детстве литературные произведения на тему беспощадной борьбы с вредителями и диверсантами. Он с ужасом посмотрел на сумку с миной и попятился.

– Что, засканил? А ну в седло! Ты что, мятеж задумал, червь земляной? Лечь!

Встать! Лечь! Двадцать раз отжаться! – голос становился все громче и страшнее.

Не понимая, что происходит, Владимир Дмитриевич, всхлипывая, отжимался от пола.

– Лечь! – скомандовал голос в последний раз, – под стол, ползком! Встать!Владимир Дмитриевич встал, и в глазах его потемнело. От удара о крышку стола он щелкнул зубами и провалился куда-то в гулкую тьму…

Через полчаса сознание стало медленно возвращаться к Владимиру Дмитриевичу металлическим привкусом во рту и болью в прикушенном языке. Он открыл глаза и, когда резкость более-менее навелась, увидел над собой этикетку «Солнцевский мебельный комбинат №2».

– Что, опомнился, милок? – раздалось в голове ласковое воркование, – будешь еще баловаться?

Владимир Дмитриевич сел под столом и всхлипнул. Баловаться ему уже больше не хотелось. Ему было страшно, больно и очень тоскливо. Он выбрался из-под стола и стал медленно собирать в полиэтиленовый пакет следы своей подрывной деятельности.

–  Мужчина, – похвалил голос, – только не вздумай выбрасывать в мусоропровод. Сейчас поедем, выбросишь в урну в сортире рядом с вокзалом. Ты лепень-то свой сними, будем в маскарад играть. Одень стройотрядовскую ветошь, в кладовке валяется уж девять лет как. Студент из тебя, конечно, позорный, ну да кому какое дело.

–  Зачем форму, – робко подумал Владимир Дмитриевич.

–  А затем, дубина, что иначе тебя с таким мешком или за легавые за белочника примут, или, того хуже, порядочные на гоп-стопе возьмут. Ты бы посмотрел на себя – типичный Володя, один твой вид вызывает желание схватить за морду, а уж если с мешком, так сам бог велел. А у студента отбирать нечего, да и бить смысла нет, пускай едет себе коровники строить в пустыне… Лопатку возьми, да маяк, тебе там солнце светить не будет.

Соблюдая все меры предосторожности и конспирации, Владимир Дмитриевич направился к метро. Голова всё ещё кружилась от давешней встречи со столом, время от времени подступала легкая тошнота, и в глазах немного двоилось. Владимир Дмитриевич обреченно ехал под землю и слушал.

– Мочить не будем, не ссы. Давай на Киевский. Едем в Рассудово, там есть одно дело. На вокзале купи расписание электричек, по пути изучишь, обратно надо будет быстро делать ноги, – деловито объяснял голос. – И по быстрому, там легавых, что зеков в столыпине – один на одном. И запомни – спалишь себя, значит спалишь меня. А ты ведь не хочешь, чтобы у меня были неприятности, правда?

Под стук колес Владимир Дмитриевич, уткнувшись в газету, слушал и запоминал наставления. Ему стало ясно, что впереди опасное, физически трудное и очень ответственное задание. Он разволновался, как однажды, на первом курсе, перед экзаменом по истории партии. Он даже машинально приложил руку к груди, проверить, лежит ли во внутреннем кармане зачётка. Зачётки не было, и Владимир Дмитриевич снова задрожал.

– А ну не дрожать! Забыл где находишься? Или хочешь прямо в вагоне пооджиматься?

Голос неистовствовал. Владимир Дмитриевич перестал дрожать и с ужасом слушал, что же будет дольше. Но дальше почему-то ничего не было. Голос вдруг надолго замолчал, и предоставленный самому себе, Владимир Дмитриевич приехал на вокзал и, обходя милиционеров и дружинников, пробрался в пригородные кассы и купил билет до Рассудова.

Уже стоя на перроне, Владимир Дмитриевич отважился:

–  А почему в Рассудово?

–  А потому, дубина, – немедленно отозвался голос, – что ты сам пересчитывал водку, которую отправили позавчера в это самое Рассудово, в Кузнецовское хозяйство, в обмен на масло для заводской столовой. Они там перепились все, как свиньи с ихней фермы – бомбежкой не разбудишь, где уж тебе с нашей хлопушкой. Инкассатор приедет в сельпо только послезавтра, значит бабки за водку ещё в сейфе.

–  А мина тогда зачем? – совсем осмелел от любопытства Владимир Дмитриевич, – взрывать сейф?

–  Ну бажбан! – с делано грустно-удивленным выражением сказал голос, – если ты, бивень рогатый, рванешь медведя, что от бабок останется? Сейф надо нежно брать, как маруху, понял? Чуть не так прижмешь, и всё – забудь. Нам до сейфа еще добраться надо. Там на двери такой калач висит – за две ночи не уговоришь. Шнифер-то из тебя никакой. Заднюю стену рвать будем, -неожиданно заключил голос.

Электричка медленно плыла. Владимир Дмитриевич сидел на жесткой скамейке и подавленно следил за мелькающими в окне столбами. Однако, последние слова голоса подействовали на него несколько оживляюще. Он вздрогнул, сглотнул подкативший ком и прижал сумку к себе.

–  Прикатим на бризец, сначала залезешь во двор, перетащишь к стене пару бочек,ящик,иличегоунихесть,чтобнеспалили,кактытамроешься.Понял?

–  Понял. А если заметят? – робко добавил Владимир Дмитриевич.

–  Шебуршать не будешь, не заметят, они там всем селом от водки мертвые лежат, даже легавый с председателем. Давай, шевелись, выходить пора.

Владимир Дмитриевич встал и, отвернувшись от сидящих напротив дачников, довольно непринужденно направился к выходу. Непринужденность эта давалась ему с трудом, но страх воспоминания о давешней физподготовке заставляли превозмочь страх, и он шел легко и уверенно, с видом столичного студента-бездельника, стройотряд для которого – лишь повод не просыхать в течение двух месяцев и возможность расширить круг интимных знакомств.

На станции Владимир Дмитриевич уже привычно увернулся от взгляда дежурного милиционера, и стал изучать расписание поездов у пригородных касс. Первая электричка в сторону Москвы была в пять двенадцать.
– Нет, так не пойдет, – сказал вдруг голос, – с торбой тебя срисуют в момент.

Вертанешь велик в любом дворе, поедешь до Апрелевки, а там уже на змея влезешь, или на наро-фоминский автобус. Это будет часов семь – полвосьмого, деревня в Москву попрет, среди них юркнешь низом, уже никто не запортняжит.

Владимир Дмитриевич тем временем шел по пыльному проселку мимо каких-то частных домов. Уже темнело. Вдали за оградой слышался смех, пахло самогоном и шашлыком из костра. После мостика через Пахру, дома сменились на скучные поля, и Владимир Дмитриевич, оглянувшись по сторонам, сошел с дороги в лесополосу. Сумка была тяжелая, к длительным пешим прогулкам на свежем воздухе Владимир Дмитриевич был непривычен, но остановиться боялся. Голос угрожающе молчал, от чего на душе продолжало быть тягостно и неспокойно. Пройдя километра два с половиной, Владимир Дмитриевич робко присел, ожидая окрика. Но голос, напротив, не возражал.

– Посиди, пускай стемнеет. Ты ночью машину на дороге увидишь скорее, чем водитель тебя. Тут военных частей, что баб на танцах, того и гляди кантемировцы или таманцы колонной пойдут, а ты вот он весь, взрывничок. А в темноте можешь по дороге идти, но если машина, сразу в канай в кювет.

Тем временем сумерки победили, стало свежо, и задремавший от изнеможения и перенесенных за день переживаний Владимир Дмитриевич вздрогнул и проснулся.

–  Это был сон, – обрадовано подумал он, – просто кошмар, со всеми бывает, -Владимир Дмитриевич медленно повернул голову сначала направо, потом налево. Местность была сельская и совсем незнакомая. Ему стало страшно.

–  Фраерок, – зазвучало вдруг, – ну-ка вставай! Ты что, сюда массу давить приехал? Ты так до утра не дойдешь.

Владимиру Дмитриевичу вдруг вспомнилась этикетка солнцевского мебельного комбината No 2, и он поспешно вскочил, поднял сумку и почти побежал к светящимся вдали избам.

–  Ты что ломишься через лес, будто лось от погони? Тебя небось в Яковлевском слышно. Перебудишь всех сиварей, и плакали твои денежки. Тихо давай, чтоб в деревню вошел, как тень, понял?

–  Понял, – машинально ответил Владимир Дмитриевич, притормаживая, и вышел на проселок.

* * *

К полуночи Владимир Дмитриевич был в деревне. В некоторых домах горел свет, но на улице не было ни души, в клубе было темно, а лавочки у сельсовета пустовали. Вероятно, голос был прав, и всё село спало пьяным сном.

У сельпо Владимир Дмитриевич снова осмотрелся на предмет наличия любопытствующих аборигенов и, не найдя никого и ничего подозрительного, поправил на плече сумку, и полез через забор.

Всё шло по плану. Оставаясь незамеченным, Владимир Дмитриевич прокрался к задней стене, забаррикадировал себя бочками и ящиками в углу между задним крыльцом и стеной и занялся земляными работами. Опыта явно не хватало, Владимир Дмитриевич сорвал ноготь, поцарапался, но страх перед голосом, помноженный на усердие и врожденную добросовестность победили, и через сорок минут продукт его пиротехнического таланта уютно почивал в яме, вырытой аккуратно у фундамента. Присыпав устройство землей, Владимир Дмитриевич Поставил сверху ящик, на него пустую бочку и стал разматывать телефонный провод из сумки, пятясь, как в фильмах про связистов. Луна вдруг исчезла за облаком, и стало совсем темно. Осмелев, Владимир Дмитриевич перебежками добрался до забора, выломал лопаткой доску и вылез наружу. Через минуту он уже был в рощице за клубом. -Стой, дубина! – прокомментировал его действия голос,-ты пока обратно дойдешь, Солнце взойдет. Забыл, зачем приехал?

–  А теперь что? – спросил Владимир Дмитриевич, остановившись. Он совсем запыхался, а от страха и возбуждения колени его дрожали и ладони стали липкими и холодными.

–  А теперь – огонь! – скомандовал голос, – шементом!

Как настоящий красноармеец, без единой мысли в голове, Владимир Дмитриевич, четко выполнил приказ. В выключателе заискрило, запахло паленой проводкой и канифолью, и Владимир Дмитриевич увидел, как окрестности на миг озарились, словно в грозу от молнии.

–  Почему так тихо? – успело мелькнуть в голове, и тут раздался грохот, и

Владимира Дмитриевича, словно волной прибоя швырнуло на ствол дерева

позади.

–  Что ж ты стоял, как остолоп? Это тебе не бенгальские огни в Новый Год. Открой рот, тетерев! Оглох совсем, поди. Даже звонаря не услышишь. Сиди теперь, пока в голове гудеть перестанет.

Владимир Дмитриевич послушно опустился на землю. В голове на самом деле гудело, и соображалось очень трудно. Однако, минут через десять, в голове прояснилось и способность воспринимать мир таким, какой он есть на самом деле, похоже, окончательно вернулась к Владимиру Дмитриевичу. Он встал, внимательно, насколько позволяла кромешная подмосковная тьма, оглядел окрестности и, пригибаясь, перебежками направился к знакомой дырке в заборе.

Приблизившись к зданию сельпо, Владимир Дмитриевич со страхом и удивлением ознакомился с результатами своей подрывной деятельности. Крыльцо обрушилось полностью, а в стене красовалась огромная дыра с неправильными краями. Снаружи дым уже развеялся, но внутри было довольно туманно и пахло порохом.

– Что замер? – поинтересовался голос, – канай в подсобку. Там на вешалке старый ватник висит, в нем наверняка ключ. Люстру зажги.

Владимир Дмитриевич включил фонарик и пошел в подсобку. Там он вынул из кармана ватника ключ и открыл сейф. По долгу службы, Владимиру Дмитриевичу и раньше приходилось видеть крупные суммы, но это было не то. Это были купюры, которые он по ведомости просовывал в окошко, и после этого уже никогда их не встречал. Относился поэтому он к деньгам без интереса и, даже, брезговал слюнявить палец, когда их считал. Но здесь вдруг все оказалось совсем по-другому. При виде аккуратных разноцветных штабельков, перепоясанных желто-красной банковской лентой, Владимир Дмитриевич вдруг испытал совершенно новое для него чувство. В мгновение голова его заполнилась планами и мечтами. В темноте сейфа, как в экране телевизора, он видел себя на мостике двухмачтовой яхты, переводящим подзорную трубу с пальмового берега на бикини девушек, загорающих в шезлонгах на палубе. Во внутреннем кармане капитанского кителя он чувствовал приятную тяжесть американского паспорта, и ухо его ласкал гул винтов приближающегося личного вертолета с почтой и провиантом.

–  Не тормози, бросай капусту в мешок, скоро светать начнет, – вернул Владимира Дмитриевича к действительности голос.

–  Есть! – зачем-то ответил Владимир Дмитриевич и начал лихорадочно сгребать пачки в сумку. Всё не влезло, и тогда он стал распихивать остатки по многочисленным карманам стройотрядовского своего костюма.

Выйдя во двор, Владимир Дмитриевич со страхом увидел розовую полоску у горизонта. Сумка была очень тяжелой, раздутые карманы мешали, но Владимир Дмитриевич, окрыленный удачей, быстро шел по улице, заглядывая во дворы. К великой радости своей, он довольно быстро наткнулся на «Украину», валявшуюся в кустах. Велосипед был весь ободранный, со ржавыми педалями, но зато с багажником. Привязав сумку, Владимир Дмитриевич вдруг вспомнил, что на велосипеде он не катался лет двадцать. Безуспешно попытавшись сесть в седло на ходу, он неуклюже перевалился через раму, вильнул несколько раз рулем и медленно, продолжая повиливать, поехал по проселку. Он снова весь вспотел и задрожал.

– А ну крути педали! У тебя пешком шустрее получается. Давай-давай, лягавка сзади, – подбодрил голос.

Владимир Дмитриевич споро завертел педалями, попытался оглянуться, но снова вильнул и чуть не упал.

– Не вертись, как акробат под печником, дави педали!

Владимир Дмитриевич послушно прибавил скорости и запылил в сторону Апрелевки. Постепенно он успокоился, и мысли о коралловых рифах, прекрасных туземках и дворецком, с учтивым поклоном открывающем дубовую двухстворчатую дверь его замка заняли место страхов и переживаний. Дворецкий был вылитый Карманов – бригадир из цеха наладки. Сейчас он не орал в окошко матом и не брызгал слюнями, а, подобострастно улыбаясь, снимал с Владимира Дмитриевича кашемировое пальто.

К половине восьмого Владимир Дмитриевич уже был на автостанции, и через десять минут ехал на забитом до отказа апрелевскими жителями автобусе. Отгородившись от возможных следопытов подобранной у касс газетой, он блаженно прикрыл глаза и стал предаваться грезам о сладком будущем. Владимиру Дмитриевичу вдруг совершенно ясно представилась банкнота с его изображением. Он тряхнул головой, банкнота исчезла, а ее место заняла широкая паркетная лестница, покрытая персидским ковром. Владимир Дмитриевич шел по ней обутый в пыльные туфли, а за ним семенили двое слуг, и один маленьким пылесосом чистил следы на ковре, а другой на ходу протирал Владимиру Дмитриевичу туфли замшевой тряпочкой. Две девушки прижимались к нему с двух сторон и смотрели в лицо восхищённо и преданно. Остановившись в холле второго этажа, Владимир Дмитриевич устало бросил на пол фрак и цилиндр и, распорядившись принести дамам шампанского, скрылся за дверью кабинета со словами: «У меня сегодня день зарплаты». Он довольно закрыл за собою дверь, точно зная, что девушки робко топчутся у двери, потрясенные загадочностью его слов…

Так, в полудреме и мечтах, он доехал до Киевского вокзала. Выйдя из автобуса, он внимательно оглядел окрестности и прыгнул в отходящий троллейбус. Проехав две остановки, он вышел, перешел через подземный переход на остановку напротив и, пропустив один троллейбус, сел в следующий. На Киевской он, смешавшись с толпой, вошел в метро, ловко обошел милиционера сзади и бросил жетончик в турникет.

Всё радостно трепетало в душе Владимира Дмитриевича. Разбухшие карманы и оттягивающая плечо сумка придавали уверенности и сознания превосходства над окружающими. Он посмотрел внимательно на людей, мерно покачивающихся в такт движению поезда, и вдруг испытал острый приступ самоуважения. Снова прикрыл глаза, Владимир Дмитриевич оказался в кабинете с дубовыми панелями, кожаными креслами, двухтонным сейфом с электронным замком и огромным письменным столом на котором, сияя в свете зеленой настольной лампы, красовался золотой арифмометр. Владимир Дмитриевич подошел к стене, уставленной книжными полками, и слегка потянул на себя двенадцатый том Брокгауза и Эфрона в тисненом кожаном переплете с золотыми буквами. Стена бесшумно отошла, и Владимир Дмитриевич прошел через потайной ход в секретную комнату, оборудованную под заводскую кассу. Все было точь-в-точь, как на заводе, только ещё на стене красовался его конный портрет, а на столе был пульт управления с кнопками, телефонными трубками и маленькими телевизионными экранами, как в Центре управления полётами. Он нажал кнопку и сказал тихо, но строго: «Воронова, несите деньги». Немедленно появилась Елена Андреевна в расстёгнутой до пупка белой рубашке на голое тело и в блестящих лосинах. Перед собой она катила тележку с деньгами. Владимир Дмитриевич по-хозяйски пощупал её за грудь и сказал: «Начинаем». Воронова нажала кнопку громкой связи и торжественным голосом, с выражением сообщила о начале выдачи зарплаты. Мгновенно у окошка выстроилась очередь домашней прислуги. Челядь стояла смирно, и хоть в глазах ожидающих угадывалось нетерпеливое желание, никто не смел открыть рта. «Слюнявьте!» – скомандовал Владимир Дмитриевич Елене Андреевне, и та, высунув язык, стала отсчитывать по ведомости купюры, тщательно облизывая каждую с обеих сторон. Потом она отдавала пачку Владимиру Дмитриевичу, а он говорил в микрофон фамилию. Вызванный заглядывал окошко, и Владимир Дмитриевич бил его пачкой мокрых купюр по носу. Услышав «Спасибо Ваше Сиятельство», он отдавал деньги очередному получателю, каждый раз добавляя «Задавись, холоп»…

На Добрынинской нужно было переходить, и Владимиру Дмитриевичу пришлось на время прервать выдачу зарплаты. Но, влекомый на Серпуховскую эскалатором, он снова оказался у окошка. Следующим зарплату получал бывший директор завода, а ныне конюх в усадьбе Владимира Дмитриевича, Егор Степанович Крутов, или просто Егорка. Он просунул своё мясистое лицо в окошко и льстиво улыбнулся.

–  За деньгами пришёл, бездельник? – строго спросил Владимир Дмитриевич.

–  Так точно-с, Ваше Сиятельство. За ними, проклятыми, – волнуясь ответил Егорка. Нужны-с. Дети у меня.

–  Ах, дети, говоришь? Ну тогда получай авансом за две недели вперед! – и Владимир Дмитриевич стал бить его по красному рыхлому носу довольно толстой пачкой. Елена Андреевна, зная особое расположение Владимира Дмитриевича к Егорке, специально выбрала самые мелкие купюры и обслюнявила их особенно тщательно. Владимир Дмитриевич наотмашь хлестал Егорку по носу, удары становились всё сильнее, голова Егоркина моталась из стороны в сторону, насколько позволяли края окошка, и тут из носа пошла кровь. В животе у Владимира Дмитриевича вдруг что-то сладостно задрожало, колени сжались и ягодицы покрылись потом. Он даже застонал прерывисто, уже зная,что ещё два-три удара, и оргазма не миновать. Он снова замахнулся,прицеливаясь в покорно подставленный нос…

–  Эй, карась потворный, ты чё хвост поднял, вроде вокруг ни одной приличной биксы, – раздалось вдруг в голове.

Голос был совсем некстати. Под его беспардонным воздействием выдача зарплаты вдруг развеялась, и Владимир Дмитриевич с явным нежеланием вернулся в мир эскалаторов и поездов.

–  Ну чего тебе, бабки ведь уже у меня, – довольно нагло обратился он к голосу и повернул к перрону Чертановского направления.

–  Эй, ты что это грызло раскрыл? Молчать!

Голос заорал так громко, что Владимиру Дмитриевичу показалось, что голова его сейчас лопнет. От неожиданности он остановился в трех метрах от перрона, мешая окружающим. Москвичи, спешащие в вагоны, ругались, задевали его за сумку и карманы, кто-то наступил на ногу. Голос продолжал: -Ты куда направился, лох драный? Ты что, решил, для тебя капуста? Закати губу! Едем на завод, получку будешь выдавать.

Ираклий Шанидзе
Апрель 1999

Портрет в фуражке с поросёнком

Давным-давно, когда я был юн и непривычен к борьбе за существование, цепкие когти Советской Армии вырвали меня из милой сердцу альмаматери и бросили на съедение комарам, в изобилии проживающим в Прикарпатском Военном Округе. Что там творилось, и как доблестные ракетные войска стратегического назначения стояли на боевом посту, я рассказывать не стану, потому как военная тайна. Скажу только, что в те далёкие времена, жизнь среднестатистического военнослужащего срочной службы разделялась на два основных периода – работа над дембельским альбомом старшего товарища и работа над своим дембельским альбомом. 

Воевать в таких условиях было полным безумством, а играть в войну я с детства не любил. Поэтому пришлось срочно проявлять себя героем в области несения массовой информации в массы. Допроявлялся я в один прекрасный день аж до должностей замначальника клуба и фотокорреспондента окружной газеты и даже получил в личное распоряжение казённый ФЭД-5 вместе с разрешением таскать его на секретные объекты. Быть на посту, связанном с прессой, объяснил мне замполит – это большая честь и ответственность плюс неукоснительное соблюдение режима секретности. Я отдал честь (по-военному, разумеется), принял под ответственность ключи от фотолаборатории и клуба и пошел исполнять воинский долг.

По достоинству я оценил взваленное на меня бремя ответственности на следующий день, когда все, как ненормальные бежали кросс в честь еженедельного спортивного праздника, а я стоял на финише, чтоб сфотографировать победителя. Дальше – больше. Я понял, что от моей оперативности и скорости появления фотографий на свет, зависела частота даваемых мне боевых заданий и, следовательно, частота отрывания меня от настоящих боевых задач вроде наряда по кухне или караула. В итоге, я добился того, что начальство просто не мыслило себе другой жизни, кроме утреннего просмотра ежедневно сменяющейся фото экспозиции любой деятельности, мешающей личному составу трудиться над своими альбомами.

Альбом – дело тонкое до чрезвычайности, и мастерством его исполнения определяется престиж военнослужащего, умение привлечь к работе на благо себя широкие массы, а так же его финансовые возможности. Театр, как известно, начинается с вешалки, а альбом – с обложки. Разумеется, альбом уважающего себя и по-настоящему храброго воина должен быть переплетен в сукно, тайком вырезанное из офицерской шинели, и скреплен пуговицами от парадного офицерского мундира. Конечно, не каждый себе такое может позволить, и поэтому те отверженные, кто не обладают доблестью, влиянием и связями, необходимыми для того, чтобы заиметь материалы необходимой степени крутизны, вынуждены были оборачивать свои бесценные альбомы в солдатское сукно, предварительно начесанное железной щеткой для пушистости.

Содержание альбома среднестатистического воина – дело гораздо менее тонкое, чем оформление, ибо оно традиционно и незатейливо. Там обязательно есть несколько рвущих сердце на части стихотворений о тяготах и лишениях, полдюжины нарисованных по калькам карикатур, письмо от любимой (причем, если любимой нет – не беда, письмо можно отобрать, или купить, главное, чтобы имя совпало) и, естественно, фотографии. Причем фотографии, которые делал фотограф из гарнизонного ателье, мало кого интересовали. Ну сами посудите, у кого вызовет восхищение фотография жениха, стоящего по стойке смирно, да еще с застегнутым воротничком? Нет, настоящий защитник Родины должен быть сфотографирован в майке, без головного убора и, как минимум, с автоматом. Причем я подчеркиваю, как минимум. Я поначалу не понимал, на каком ящике с бриллиантами я сижу, но добрые люди просветили. Оказывается, уже несколько лет, по окрестным военным частям разъезжала группа халтурщиков, специализировавшихся по так называемой «неуставной фотографии». К делу ребята подходили серьезно, у них даже был деревянный автомат, который на фотографиях выглядел, как настоящий. Фотографировать, правда, они не умели, судя по качеству их «творений».  Солдатам же на качество было абсолютно наплевать, главное, чтоб воротничок был расстегнут, и ремень болтался ниже пупка.

Идея возникла сама собой. Я поделился ею с ближайшим приятелем, по прозвищу Буфет. Он прослужил на полгода дольше, чем я, то есть был гораздо опытнее, но, что намного важнее, имел ярко выраженный врожденный талант бизнесмена и организатора. Мы всё обдумали и составили даже нечто вроде бизнес-плана. Финансовая сторона была совсем проста, т.к. реактивы и фотоматериалы можно было беспрепятственно воровать в любых количествах со склада. Залогом успеха, по словам Буфета, была реклама и искоренение конкуренции. Вернее, наоборот. Дело было за малым. Во-первых, нужно было отвадить деревенских «фотографов», а во-вторых, пустить слух по части, что мы тоже так умеем, даже лучше. С первой проблемой справились без особых эксцессов. За две бутылки самогона, выменянного в деревне на украденный бензин, в назначенный вечер, взвод охраны в полном составе вышел встречать «портретистов». Особо не ураганили, только разбили орудие производства под названием «Вилия-Авто» и слегка надорвали одному из фотографов ухо. Ребята оказались понятливыми и больше в нашей части с тех пор не появлялись. Реклама же получилась сама по себе. Я, как кавказец кавказца, сфотографировал одного из наших основных героев, Чингиза Товсултанова, когда тот вымещал накопившуюся тоску по вольным чеченским просторам с помощью нунчаку. Дело было на закате, полуголый Товсултанов весь играл мышцами в косом свете, а нунчаку вертелись веерами со всех сторон. Хорошо, в общем, получилось… Он этими фотографиями потом осчастливил всех своих невест в Грозном, а слух о моем необычайном таланте не замедлил долететь в тот же день до самых отдаленных уголков нашей окруженной высоковольтной сеткой вселенной.

Учитывая почти безграничные возможности, которые давало разрешение на фотоаппарат на территории секретного военного формирования, репертуар фотографий в дембельских альбомах заметно расширился. По предложению Буфета, мы тайно опубликовали и распространили прейскурант услуг, где цены начинались от пяти рублей за фотографию с незаряженным автоматом в лесу до пятидесяти рублей за художественный портрет на фоне кабины или подъемного блока самоходной пусковой установки ракеты СС-20, или фотомонтажа, на котором владелец альбома бил пинка замполиту. Дело шло – можно было позавидовать. Очередь была расписана на месяц вперед, срочные заказы оплачивались втрое, а мы всё думали, что бы такое поинтереснее можно было внести в список предлагаемых услуг. Народ нас уважал, правда, было несколько твердолобых детей недоспавших свое коммунистов, считавших, что нас надо срочно экспроприировать, или хотя бы просто набить морду. Таких, правда, было мало, и, большей частью, сослуживцы нас любили, ценили и защищали. Некоторые, особо благодарные, добровольно вызывались стоять на стреме, когда я печатал в неположенное время.

После нескольких месяцев напряженной работы, у меня наступил кризис жанра. Фотоаппарат, в недалеком прошлом горячо любимый, вызывал чувство отвращения, а запах тиосульфата натрия заставлял тосковать о милом химфаке МГУ, где фотографии можно было, почти не таясь, проявлять в автомате для проявки рентгеновских листовых пленок. Короче, надоело. Но тут одного из защитников Родины, к тому моменту распадавшейся со скоростью и неотвратимостью катка, несущегося под откос, осчастливил визитом земляк, ехавший на дембель. Земляк, разумеется, с гордостью первоклассника, только что принятого в октябрята, всем продемонстрировал свой шикарный альбом в обложке из генеральской шинели. Служил он водителем какого-то большого начальника из дивизии и, сами понимаете… Так вот, несмотря на неимоверную крутизну переплета, воображение зрителей потрясло нечто совсем иное. На первой странице, вместо традиционного изображения голой девушки в накинутом на плечи гусарском ментике и с бокалом, красовалась 13х18 фотография владельца альбома в фуражке и с живым поросенком на руках. Зачарованные солдаты, носившие фуражку максимум два раза в год, смотрели на фотографию и хранили молчание. Вдруг какой-то узбек спросил: «зачэм чушка?», – свинья то бишь. «Ты, косой, не шаришь», – презрительно сказал дембель, – «поймай поросенка, потом спрашивай». И тут я всё понял… Я вспомнил, как наши орлы пытались поймать поросенка, чтоб сменять его в деревне на самогон. Наша боевая свинья обезумела от материнской любви абсолютно и с задачей им справиться не дала. Дембель снисходительно пояснил, что из уважения к нему, двенадцать человек принимали участие в операции и обезвредили свинью методом запутывания в маскировочную сеть. Мы с Буфетом переглянулись и тихонько свалили обсуждать идею. Я был готов поспорить на килограмм масла, что завтра нам придется ловить поросёнка. Хоть нас, как я уже упоминал, уважали, я смотрел на ситуацию трезво и понимал, что никто по нашему хотению даром рисковать быть растоптанным осатаневшей свиноматкой не станет. Буфет предложил свинью напоить. Поскольку ни он, ни я спиртного не употребляли, такая мысль показалась вполне даже не кощунственной. Самогона в части было, как бомжей на кладбище, т.к. он служил главной валютой нашей маленькой страны. А страна без валюты – это разве страна?

Dictum – factum, как говорили предки гордого румынского народа, сказано – сделано. Следующим вечером мы с Буфетом и тремя «клиентами», заплатившими по семьдесят пять рублей за свою мечту, пришли на свинарник и поведали свою идею пастуху (не поверите, у нас даже такой военный специалист был). Он сначала заупрямился, но от обещания  бесплатной фотографии с бронетранспортером и автоматом, мнение свое быстро изменил. Он вылил в лохань со свиными деликатесами полторы бутылки самогона и открыл свинарник. Остальное он оставил якобы свинье на опохмелку, но гладил бутылку так бережно, что истинные его намерения никаких сомнений не вызывали. Но какая разница? Успех, как нам показалось, был полным. Свинья ничего не заметила, от ужина не отказалась и очень скоро свалилась под воздействием алкоголя, быстро всосавшегося в кору её свиноскго головного мозга. Поросята же без мамаши особо не кокетничали и фотографировались без возражений. Я закончил фотографировать, и мы уже собрались отступать, как вдруг свинье сделалось плохо. Зрелище было довольно поучительное, и один из солдат даже сказал: «надо же, совсем, как человек…»

Назавтра нас ожидало полное крушение всех надежд из шести букв, вторая «и», т.е. фиаско. Свинья пить отказалась. Слава богу, что мы деньги вперед не взяли, а то было бы не просто фиаско, а очень большое фиаско с последствиями, ибо привели мы фотографироваться как минимум человек двадцать. Пришлось всем делать фотомонтаж с пинком. Я, понял, что на этом моя карьера свиного фотографа завершена, и с грустью расстался с мечтой о легкой наживе, но, к счастью, ненадолго. Буквально через несколько дней наш бог войны и горячий поклонник моего таланта сержант Товсултанов, пребывая в благостном расположении духа, мирно демонстрировал свою нечеловеческую силу. Это было очень редким явлением, т.к. Чингиз обычно показательных выступлений не устраивал, а просто бил кому-то морду, причем делал это ладошкой, но никогда не кулаками, во избежание летального исхода. В это же вечер он почему-то решил никого не трогать, но, чтобы мышцы не застаивались, решил побаловать меня и еще нескольких особ, приближенных к императору, редким зрелищем. Поскольку разбивание кирпичей разными там конечностями мы и до этого видали, Чингиз показывал фокусы похитрее. Он завязывал узлами железную арматуру, превратил в щепки довольно толстое дерево, но после того, как он согнул в кулаке пятак, я окончательно осознал, насколько мне повезло с друзьями. По окончании представления, один из восхищенных зрителей спросил Чингиза, правда ли он может убить человека кулаком.

  • Убить не пробовал, но бык полчаса валялся, как дохлый, когда я его в лоб стукнул, – скромно ответствовал Чингиз, – а, вот, баран умер, папа очень ругался, чуть не ударил. 
  • Ух, ты! – уважительно сказал Буфет, а свинью можешь завалить?
  • Нет, свинью не могу. Касаться нельзя, грязный животный.

Смелости Буфета надо было отдать должное – обсуждать подобные вопросы с Товсултановым было опасно, потому что за Аллаха он и правда мог кулаком стукнуть, но бизнес есть бизнес. Увидев мои глаза, Буфет на время унялся, но потом все-таки опять пристал к Чингизу. Аргументы, которые он приводил, мне показались довольно смелыми, но не лишенными логики.

  • Ты подумай, – убеждал Буфет, – ты же ее не гладить будешь. Ты же ее бить будешь.
  • Ну и что?
  • Вот, если тебе нужно будет гяура убить, а ты без оружия, ты его сможешь задушить, или кулаком убить?
  • Смогу, – сказал Чингиз, – но чушка, ведь, не гяур, она просто грязный, как свинья (это у него такой словарный запас был).
  • А если через варежку? Мы заплатим.

Товсултанов задумался. Предложение было заманчивым. Ему предоставлялась возможность заработать денег любимым делом и при этом не рисковать оказаться в дисциплинарном батальоне. Варежка же, похоже, оказалась самым убедительным аргументом, и Чингиз сдался. Мы взяли на складе новые варежки,  пошли на свинарник, где было проведено пробное нокаутирование. Всё произошло настолько быстро, что никто, включая свинью, абсолютно ничего не понял. Чингиз подошел к свинье сбоку, после чего она внезапно рухнула и лежала так минут двадцать. В этот самый миг я понял, что белка, грызущая золотые орешки снова уселась на наше окно. Сторговались мы по пять рублей за удар, плюс я пообещал его сфотографировать в момент удара, причем, на мой взгляд, Чингиз явно продешевил. Скорее всего, он не мог свыкнуться с идеей, что за развлечение платит не он, а ему.

С этого момента у нас стало все по-другому, как говорил пират, пришедший на свидание в тюрьму к Бармалею. Деньги текли рекой, при этом не нужно было рисковать быть взятыми с поличным при попытке сфотографировать совершенно секретную железяку без специального разрешения замначальника штаба по режиму. Мы были счастливы, ничего не предвещало беды, и лафа наша казалась вечной. Всё было так просто! Бум! Нокаут. Пока свинья лежит, все ловят поросят и организованно выстраиваются в очередь, Буфет взимает с народа оплату по прейскуранту, а я, знай себе, щелкаю портреты на фоне здания с табличкой «МО СССР в/ч 01273 СВИНАРНИК». Чингиз был настоящим виртуозом. Долгое время свинья даже не понимала, что ее обмороки каким-то образом связаны с его приближением, настолько стремительно и незаметно происходила процедура успокоения. Потом, правда, бедная зверюга начала что-то подозревать, но Чингиз все равно умудрялся ее отключить до того, как она успевала что-то предпринять. Идиллия длилась почти два месяца, но, как гласит следствие №2 закона Чизхолма, если у вас все идет хорошо, значит, вы чего-то не заметили.

В одно прекрасное утро свинья умерла. В тот момент мы даже как-то не связали это событие с почти ежевечерними нашими фотосъемками на свинарнике, настолько обыденной для нас стала процедура, мастерски проводимая сержантом Товсултановым. Смерть ее на наш бизнес не повлияла, так как все поросята были живы и здоровы, даже очень. Они стали уже довольно увесистыми, и мы даже начали беспокоиться, что их скоро нельзя будет поднять, Чингиз, правда, лишился своего заработка, но тут уж ничего не попишешь – vita, как говорится,  brevis.

Прозрение и раскаяние пришло ко мне почти через год, когда я, уже в Москве, сортировал свои негативы. Оказалось, что за эти самые злополучные два месяца, я умудрился сфотографировать восемьсот девяносто два портрета с поросенком. Поскольку одного нокаута хватало примерно на пятнадцать-двадцать фотографий, наша бедная свиноматка пострадала во имя искусства как минимум пятьдесят раз. Если же учесть, что происходило это примерно три раза в неделю, то она получала, по самым консервативным оценкам, два нокаута за сеанс. Ничего удивительного, что она умерла. Такого бы даже прапорщик не выдержал!

Эксперимент

Трофиму Денисовичу Лысенко,
Академику и борцу.

Банками было уставлено все, кроме подоконника. На столе стояли литровые, под раковиной двухлитровые, а у холодильника и вдоль плинтусов в три ряда поблескивали баночки из-под майонеза. Во главе стола накрепко расположилась соседка Даниловна и сноровисто закатывала банки блестящими желтыми крышками…

Светка стояла в дверном проёме и робко переминалась с ноги на ногу. Она зашла за рассолом для Васеньки, которому очень тяжело вставалось с утра, но совсем забыла о цели своего визита, зачарованная деятельностью соседки. Что-то казалось Светке очень странным в действиях Даниловны. Жидкость в банках была бесцветная и совершенно прозрачная. «Не воду же она закатывает? Но ведь каждый знает, что самогон держат в бутылках», – думала она, – «зачем же это Даниловна на такую ерунду крышки переводит?» И вдруг она поняла, что же её так встревожило. На кухне не пахло брагой. Это стало последней каплей, и любопытство победило.

  • Что это Вы закатываете, Алла Даниловна? – робко спросила Светка.
  • Живую воду, – буднично ответила соседка, подготавливая очередную банку.
  • Какую воду? – переспросила, не веря своим ушам, Светка.
  • Живую. Заряженную.

Светка жила на одной лестничной клетке с Даниловной с самого детства и никогда не замечала в ней ничего такого, что вызывало бы желание немедленно вызвать скорую. Ну гнала бабка самогон на продажу, говорят очень неплохой, ну перелезала она два раза на Светкин балкон и пряталась там от дружинников и милиции, когда те приходили с ордером на конфискацию аппарата, но была она при этом в здравом уме и вообще чертовщиной всякой не занималась. Даже в бога не верила, ибо была она старой комсомолкой и по молодости писала разоблачительные заметки о религии и попах в молодёжную прессу. Поэтому Светка решила, что в словах Даниловны скрыт какой-то потаённый смысл.

  • Кем заряженную? – спросила она недоверчиво.
  • Во, неграмотная! – всплеснула руками старуха, – Ты что из села что ли? Телевизор не смотришь? Каждый божий день там этот выступает, как его дьявола, заряжатель. Всё, что хочешь заряжает. Вспомнила! Чумак!
  • Как заряжает? – пролепетала Светка, медленно пятясь к двери. Она уже была уверена, что нужно звонить.
  • Знамо дело как, пальцами водит, чего-то там шепчет себе, ни черта не слыхать, а оно заряжается. Кремы, там, мази всякие, вода, опять же. Давеча целый выпуск Московского Комсомольца зарядил, так на Профсоюзной ларек Союзпечати своротили – такая толпа была.

Про ларек Светка уже слыхала краем уха, но не знала, что там произошло. Соседкина история, при всей своей чудовищности, похоже, что-то в себе несла, поэтому Светка решила выяснить всё до конца.

  • А когда он выступает? – спросила она, меняя направление движения на противоположное. 
  • Каждое утро в полвосьмого по первой программе, – просто сказала Даниловна и, закончив работу, накрыла банки черной материей.
  • А что будет, если его посмотреть?
  • Энергия будет, – значительно сказала Даниловна, – врачи говорят, если его смотреть, так все болезни пропадут враз. А если заряженным кремом мазаться, так морщины уходят и цвет лица появляется. Это тебе не Кашпировский какой-то, я вчера его как посмотрела, у меня такой прилив был, даже уши покраснели. Я так себе думаю, раз крем снаружи помогает, значит вода изнутри всё излечит, если пить.
  • А зачем Вам так много?
  • А если он сдохнет завтра? Или посадят его, знаешь, у нас всякое бывает. А мне ещё жить и жить. В «Здоровье» написано, что человек выпивает пятьсот литров воды в год. Вот я себе законсервирую три тысячи литров, больше ставить некуда, на шесть лет хватит. Жалко, борщ на ней варить нельзя – тепла и света боится.

Недоверие Светкино было сломлено. Ей немедленно захотелось попробовать заряженной воды. Она решила, что если всё сказанное Даниловной правда, то она сегодня же начнет подмешивать Васеньке эту воду в портвейн.

  • Дайте глоточек, Алла Даниловна, – робко попросила Светка.
  • Ещё чего! Заряди себе и пей, хоть залейся, – скаредно закрыла собою стол соседка, – иди – иди, на работу, чай, опоздаешь.

Светка шла домой окрыленная. Она напрочь забыла про рассол, да это уже было неважно. Жалко, сегодняшний сеанс она пропустила. «Интересно», – подумала она, – «его повторяют? Надо программу посмотреть.»… В голове её зрел необыкновенный план.

* * *

На следующее утро Светка и ничего не понимающий и злой Вася сидели у телевизора и смотрели передачу “120 Минут”. Голова его трещала, глаза слипались, да еще жена не давала положить ноги на табуретку, потому что там уже стояли какие-то банки и лежал тюбик зубной пасты. Показывали какую-то дрянь, Вася всё порывался уйти, а Светка его не пускала.

  • Ну что ты ко мне привязалась, проклятая, – ныл Вася, – семь утра только.
  • Ну потерпи, миленький, сейчас будет, – нежно ворковала Светка и гладила Васю по голове.

Оторопев слегка от неожиданной ласки, Василий размяк и сдался, хоть и не понимал, что же «сейчас будет». Пальцы жены приятно успокаивали, и Вася даже было закрыл глаза, но тут Светка закричала: «Вот! Начинается! Смотри!».

Вася открыл глаза и увидел, что на экране телевизора незнакомый мужик в полной тишине делает какие-то странные движения и шевелит губами. Не обращая внимания на руки, Вася стал внимательно следить за губами, силясь понять, что мужик говорит. Когда-то в погранвойсках Васю учили понимать по губам, и он очень гордился этой своей способностью, но сейчас он ничего не понимал. Глаза у мужика были вполне осмысленные и серьёзные, а губы выдавали какую-то околесицу – слова на непонятном языке, что-то вроде «квод лицет жови нон лицет бови», вперемежку со строчками детской дразнилки «Обманули дурака на четыре кулака…» Василий осторожно повернул голову. Светка, не отрываясь, смотрела в экран, лицо её было восторженным и замерла она в какой-то целеустремленной позе, прижав руки к груди и шевеля губами. Вася снова посмотрел в экран, и ему стало страшно за жену.

  • Свет, ты чего, – озабоченно спросил он и потряс жену за плечо.
  • Не мешай, – нетерпеливо дернулась она, – сейчас.

Мужик в телевизоре вдруг улыбнулся, кивнул и сказал: «До свидания». Светка, дрожа повернулась к мужу. Щеки её пылали.

  • Ты видел? – звенящим голосом спросила она.
  • Что, – не понял Вася.
  • Ну, ты почувствовал? – чуть менее уверенно уточнила Светка свой вопрос.
  • Ничего я не почувствовал. А что должно было случиться? – солгал Вася, ибо он почувствовал то же желание, что давеча посетило Светку на кухне у Даниловны – позвонить в неотложку.
  • Тепло. Волны, – сказала Светка, зажмурившись, – у меня прям всё внутри запереворачивалось, когда он вот так руками делать стал, – и она повторила движение руками.
  • Он что, экстрасенс? – опасливо поинтересовался Василий. Он, похоже, стал понимать, что замыслила коварная жена. Его кореша Саню жена постоянно таскала по экстрасенсам, чтоб не пил. Бедняга мучился, но держался стойко и после каждого сеанса выпивал стакан плодово-ягодного в качестве противоядия.
  • Сам ты экстрасенс, – обиделась она, – экстрасенсы все жулики, вроде  Кашпировского, а этот настоящий. Он энергию передаёт, понял?
  • А-а-а, – протянул Вася, делая вид, что понял, – что передает?
  • Энергию, деревня. Ты что, в школе не учился?

Вася не ответил, размышляя, чем  же этот мужик отличался от экстрасенса. Пора было на работу, и Вася пошел в ванную. Светка поставила чайник и разбила два яйца в сковородку, как вдруг услышала Васин крик:

  • Где моя паста? Мне что, мылом зубы чистить?
  • Сейчас, сейчас, Васенька, – защебетала Светка и понеслась в зал, где на табуретке лежала заряженная паста, – несу, милый!

* * *

Яичница подгорела, и Вася, злобно сжевав черную массу, выпил залпом чашку чаю и, не попрощавшись, вышел за дверь. Всю дорогу до автобазы он думал о Светкиных кознях. Несмотря на её заверения в том, что мужик не экстрасенс, Вася никак не мог избавиться от неприятного предчувствия. Ему казалось очень странным, что Светка так нежничает, а история с зубной пастой была совсем необъяснимой и поэтому пугала. 

В перекур Василий рассказал про утренний свои приключения ребятам. К его удивлению, никто не стал его обвинять во вранье, а, напротив, оказалось, что все про мужика давно знают.

  • Мужика звать Чумак, – выпуская дым колечками, сказал Вовка- хлебовоз, – Моя тёща его каждое утро смотрит. Они с женой как с ума посходили, ставят перед ним воду, косметику свою, даже лекарства. Теща говорит, что ей заряженные лекарства лучше помогают. Её, змее, только смерть поможет, – подумав, добавил он  со вздохом.
  • А я сам смотрю, – признался Сашка, – после этой бабки, к которой моя меня таскала в деревню я совсем пить не мог, а его посмотрел, и все в ажуре. Выпиваю три пива и не тошнит.

Сашкино признание Васю успокоило. Ему, конечно, не верилось, что мужик мог снимать антиалкогольные заклятия, но, по крайней мере, стало понятно, что пить не мешал. Тут и так весь день ни капли в рот не взять – в момент с базы вышвырнут. По пути в диспетчерскую Вася злорадно подумал о тщетности Светкиных страданий, потом о предстоящем бесплатном походе в пивбар «Останкинский», где Вовка наметил обмыть рождения сына, а тут ещё его позвали по громкой за путевым листом, и Вася совсем забыл про Чумака.

Рабочий день прошел спокойно, шесть кружек пива за здоровье Вовкиного первенца настраивали на благодушный лад, и счастливый Василий возвращался домой, лениво и беззлобно пиная урны. Уже стемнело, и он с удовольствием отметил отсутствие противных старух-соседок на лавочке, которые никогда не упускали возможности крикнуть ему в спину «алкаш» или «пьянь». Дома тоже всё было на удивление спокойно, Светка почему-то не стала его пилить, даже накормила его вполне съедобным ужином. Чумака она не вспоминала, говорила о всякой ерунде, а когда встали из-за стола, многозначительно улыбнулась и пошла в спальню.

Вася не поверил своим глазам. Светка шантажировала его уже два месяца, вымогая обещание приходить домой засветло и трезвым и не поддавалась ни на какие уговоры и приставания, а тут – на тебе, сама намекает. Оценив благородство жены, он почистил зубы, побрился, побрызгался одеколоном и только потом пошел в спальню. От предвкушения предстоящего он даже почти протрезвел. Пытаясь сдержать срывающееся дыхание, всё еще не веря своему счастью, Вася забрался под одеяло и прильнул к жене.

  • Васенька, ты меня любишь? – страстным голосом спросила Светка.
  • Люблю! – прохрипел Вася, не ожидая подвоха, и полез целоваться.
  • Васенька, давай ребеночка сделаем, – сказала Светка, мягко освобождаясь.
  • Давай! – окончательно теряя рассудок согласился Вася. Сейчас он был готов согласиться с любым предложением жены, а уж тут, где исполнение её желания требовало от Васи именно того, о чем так долго и тщетно мечталось, он был готов приступить немедленно.
  • Вундеркиндика, Вася, – уточнила Светка.
  • Кого, – на миг замер Вася, но тут же снова ринулся в бой.

Светка вдруг неожиданно села, подобрав под себя ноги. Вытянутыми руками удерживая обезумевшего Васю на расстоянии, она стала объяснять.

  • Вундеркинд – это такой ребёнок, который всё знает и может. Вундеркинды все играют в шахматы, поют, обязательно пишут стихи и ходят в школу с трёх лет. Они очень умные и поэтому получают одни пятёрки и прилично себя ведут.
  • Ты что, обалдела совсем, где ж мы такого возьмем? – рассудок Васи стал постепенно проясняться, – я ж больше трёх в школе даже по труду не получал, да и ты тоже в консерваториях не обучалась.
  • Я всё придумала, – деловито сказала Светка, – нам поможет Чумак.
  • Как Чумак? – ошеломленно спросил Вася. Ревность больно кольнула его. От обиды запершило в горле, и, боясь ответа, он продолжил, – ты что, с ним хочешь это?… – и зловеще посмотрел на жену сквозь полумрак.
  • Нет, глупенький, – испугалась Светка, – еще что придумал! У меня есть только ты, слышишь, только ты один, – отводя глаза, проникновенно сказала она.
  • А причем здесь этот урод? – не успокаиваясь продолжал Вася.
  • Всё очень просто, начала объяснять свой план Светка, – ты утром в баночку того… Ну, это, сам знаешь, рукой в общем. А тут как раз Чумака будут передавать, мы баночку перед экраном поставим, а у него же энергия. Если он кремы всякие заряжает и даже воду, так значит и это сможет зарядить. Да ты не волнуйся, – она обняла пытавшегося протестовать Васю за шею и поцеловала несколько раз, – Ну вот. Значит оно зарядится, а мы потом быстренько, пока заряд не вышел, это в меня того, и все дела.

До Васи постепенно стало доходить, чего это Светка с ним так ворковала. Во-первых, детей он не хотел, и она это знала, а во-вторых, она ещё знала, что Вася, чуждый всякой антинаучной ерунды, ни за что не поддержит дурацкую, по его мнению, идею с заряжанием. Обида душила его. Коварство жены не знало границ – то, что он принял, было, за искреннее проявление любви, на самом деле оказалось, всего лишь, частью хладнокровно разработанного плана. Вася гордо отстранился и повернулся к Светке спиной.

  • Нет, – сказал он, помолчав, – ни за что.
  • Ну почему, Васенька, – не сдавалась жена.
  • А если ребенок будет на него похож? Видала, какой он урод? – повернулся Вася к Светке.
  • Как же он на него будет похож?
  • А кто его знает, как он там энергию свою заряжает? Может он это… – и Вася пошевелил пальцами, не зная, как облечь в слова то, что у него накипело, – Нет, и всё, – и Вася снова отвернулся и закрыл глаза.

* * *

С этого дня Васина жизнь стала адом. Светка не разговаривала с ним, не кормила и нажаловалась матери на то, что он поздно приходит домой и не хочет детей. Теща не преминула этим воспользоваться и с наслаждением пилила Васю с утра до ночи. Но это были цветочки. По-настоящему бедняга понял, по чем фунт лиха, когда его вызвали в профком и вручили приказ директора автобазы о лишении его премии и тринадцатой зарплаты за аморальное и безответственное поведение в семье. Светка-зараза, оказалось, накатала телегу в профком. Когда он дома попытался завести об этом разговор в том разрезе, что Светка сама себя наказала деньгами, ответ жены был ошеломляюще агрессивен. Она сказала, что во-первых, она бы этих денег и так не увидела, а во-вторых, если он еще раз повысит на неё голос (как, стерва, заговорила, а?) так она сразу настучит в милицию, что он устраивает пьяные дебоши, и что он может не сомневаться, все соседки подтвердят, им только давай.

Вася страдал. Он знал, что поведение жены изменить очень просто, но свыкнуться с мыслью о согласии с противоестественной Светкиной затеей он не мог. Процедура энергетической модификации сперматозоидов in vitro методом телепатической трансдукции (как на прошлой неделе назвала это безобразие начитавшаяся всякой дряни Светка) Васе казалась чудовищным ударом по его мужскому началу, если не сказать больше. Но, с другой стороны, он понимал, что дальше так продолжаться не может. Теща звонила каждые полчаса, на сырые сосиски смотреть он больше был не в силах, да ещё, вдобавок, за месяц этой всей холодной войны, у него кончилась чистая одежда, а что делать в этой ситуации, он не знал. 

Понимая, что нужно что-то предпринимать, Василий решил спросить совета у Сашки – человека рассудительного и на деле доказавшего свое умение противостоять женским козням. Он решил провести военный совет в «Останкинском» – там говорилось и думалось легче, да и Сашка дольше будет в состоянии давать дельные советы, ибо пиво – не водка.

Сашка, поняв, что от него чего-то хотят, сначала довольно твердо отнекивался, но потом, услышав магическое слово «халява», он передумал, дав, правда себя ещё немного поуламывать. Они стояли у столика в углу, и Сашка слушал Васину историю, ревностно следя, чтоб ни одна муха не села на стоявшие перед ним четыре бокала.

  • …Я уже не знаю, что мне делать, – горестно резюмировал Вася, – может придушить её, проклятую?
  • Ну зачем же душить, – возразил Сашка, отпивая, – А потом что? Загремишь на червонец, минимум.
  • А-а-а, по мне лучше в тюрьму, – безнадежно ответил Вася, – все против меня. Бабки на лавке у подъезда проходу не дают, дети во дворе смеются, когда я мимо прохожу. А позавчера встретился в лифте с Ленкой с пятого этажа, ну ты помнишь…
  • Это та, что ль, что мы тогда после майской демонстрации? – оживился Сашка.
  • Ну да, – кивнул Вася, – так она такую улыбочку мне сделала… Все знают, все!
  • А чего ты, собственно, кобенишься? – неожиданно спросил Сашка, – она ж тебе с Чумаком спать не предлагает? Сделай, как она хочет, и радуйся жизни.

Вася стоял с полуоткрытым ртом, не в силах ничего ответить. Остолбенело он глядел на своего школьного приятеля, не веря, что тот мог такое посоветовать. Он ждал дружеского участия, совета, а тут такая измена… Сашка тем временем продолжал:

  • Ты не мельтеши, делай, как говорю. Во-первых, после такого ничего не родится. А во-вторых, даже если и родится, тебе что, дебил нужен? Пусть уж лучше этот, как его, вундеркинд. Может, это твой единственный шанс…
  • Не родится, говоришь, – лицо Васино стало проясняться.
  • Конечно не родится! Что мы, коровы, что ли? Где ты видел, чтоб людей в банках разводили? А, с другой стороны, чем тебе плохо, если родится? Ну сам подумай, тебе уж тридцать два, а детей нет. Кто тебе стакан поднесет, когда умирать будешь, – и Сашка вдруг всхлипнул, и пьяная слеза нырнула в пену стоявшей перед ним кружки.

Всё в одночасье изменилось в истерзанной Васиной душе. Слова друга словно обновили его, вселили надежду и принесли новое понимание жизни. Окрыленный, он обнял рыдающего Сашку за плечи и стал, как мог утешать. Друг постепенно успокоился, вытер слёзы, допил пиво, и они пошли, обнявшись и пошатываясь, восвояси, оба счастливые и умиротворенные.

* * *

Расставшись с Сашкой, Вася медленно брел к дому, обдумывая давешний разговор. Почему-то перспектива стать отцом его больше не пугала. Ну, подумаешь, пелёнки. Не ему же, в конце концов, их стирать. А за кефиром в молочную кухню можно и сходить – Вовка же ходит и не облез до сих пор. Кстати, можно в пивбар завернуть по пути… Осталась, правда, одна неразрешённая проблема – как уступить жене, не уронив при этом своего достоинства в её глазах. Ломая голову над этим деликатным вопросом, Вася пришел домой.

Светка сидела на диване и смотрела какой-то концерт. Вася сел рядом и тоже уставился в телевизор, стараясь не дышать в сторону жены. На экране мальчишка лет десяти играл на скрипке. Вася не так, чтоб и разбирался в классической музыке, но сейчас он вдруг почувствовал что такое сыграть он бы, пожалуй, не смог. И вдруг, на мгновение, он представил, что это его сын в телевизоре играет на скрипке. Мурашки пробежали по Васиным плечам, и забыв о перегаре, он повернулся к Светке и сказал: «Я согласен». Она оторвала взгляд от телевизора и пристально посмотрела на Васю.

  • Что?
  • Я согласен! Смотри, как он играет! Я хочу, чтоб нашего сына тоже по телевизору показывали. Что мы хуже людей?

Светка бросилась ему на грудь и зарыдала.

  • Миленький! Я знала, я знала, что ты согласишься. Я так тебя люблю!
  • Давай завтра, – с энтузиазмом предложил Вася.
  • Давай, давай, Васенька. Господи, счастье-то какое, – причитала счастливая Светка.

Впервые за полтора месяца они легли вместе. Счастью Васиному не было предела. Всё было, как сказал Сашка. Светка снова любила его, жизнь казалась прекрасной, а мысли о сыне-вундеркинде, которого будут показывать по телевизору и не надо будет пороть за двойки, приятно ласкала Васино воображение. Так, в мечтах о светлом будущем, Вася погрузился в сон.

Утром Вася проснулся сам, полный чувства ответственности за предстоящее энергетическое оплодотворение, или как там Светка это называла. Растолкав жену, он встал и побежал включать телевизор. Часы показывали 7:15, и надо было спешить. В 7:20 он взял в аптечке мензурку и пошел в ванную. Светка сидела у телевизора и нервничала. Она боялась, что Вася не успеет, и сеанс начнется без него, но подгонять не решалась. В 7:29 дверь ванной с шумом распахнулась, и Вася, сметая всё на своём пути, ринулся к телевизору.  В суматохе он перевернул табуретку с баночками и тюбиками и стал перед экраном, вытянув перед собой руку с мензуркой. Часы в коридоре ударили один раз, и Светка, не в состоянии совладеть с собой, вскочила с дивана и вцепилась в Васин рукав. Диктор-блондинка, как ни в чем не бывало, продолжала рассказывать про готовящийся старт на Байконуре. Потом был сюжет про новую технологию уборки свеклы, рубрика о международном положении и погода…

Простояв у экрана до без пяти восемь, убитые горем супруги поплелись на кухню. Светка плакала, Вася подавленно молчал.

  • Ничего, – выдавил наконец он, – завтра сделаем.
  • Правда? – всхлипнула Светка.
  • Конечно, чего нам… Дело молодое. Ну, не плачь, на работу пора.

* * *

Вася стоял на лестничной клетке в ожидании лифта. На душе было мерзко, очень хотелось встретить Чумака где-нибудь в подворотне и отметелить как следует, чтоб, падло, знал. Он даже представил себе, как его кулак мягко входит в противную обвислую рожу. Очнулся он от звука открывающейся двери, и увидел, что Даниловна с ведром идет мимо него к лестничному пролёту. Вид у неё был такой, будто семья её только что понесла тяжелую утрату.

  • Эй, Даниловна, – остановил её Вася, – а что Чумака сегодня не передавали?
  • А ты не знаешь? Его ж это… Я всегда говорила, у нас, как человек видный, так обязательно заберут…
  • Врешь! – закричал Вася и схватил старуху за воротник, – врешь, карга старая!

Но Даниловна не врала… Она почти никогда не врала. Она ведь была старая комсомолка.

Ираклий Шанидзе
4 июля 1999 года

Теория вероятности

Выпускникам  Химического факультета МГУ

1988 года посвящается…

 

Застегнув брюки, профессор Цареградский вышел из кабинки и проследовал прямиком к двери, минуя раковины и электросушилку. Он знал, конечно, что руки в подобной ситуации положено мыть, но сегодня было не до того. Через две минуты начинался экзамен по теории вероятности в двести одиннадцатой группе, где он, профессор Цареградский, был старшим экзаменатором, а три ассистента кафедры, кстати сказать, все бывшие жены профессора, были членами экзаменационной комиссии. Как перед бывшими жёнами, профессор никакой ответственности перед ними не ощущал, но на экзамен спешил совершенно из других соображений. Им руководило чувство мести. Он подошел к двери и привычно надавил на ручку. Дверь не открылась. Профессор надавил на ручку ещё раз, потом ещё и ещё. Как человек волевых решений, он, что есть силы, пнул дверь ногой. Ничего не произошло. Окончательно поняв, что дверь не откроется, профессор решил прибегнуть к посторонней помощи. Подавать голос ему было неловко, поэтому он стал молча стучать в дверь сначала кулаком, а потом и ногой, вкладывая в каждый удар всё свое негодование. После десяти минут интенсивных физических упражнений, профессор, к удивлению своему, понял, что на его стук никто не отзывается. Это было тем более странно, потому, что туалет, в котором бился в бессильной ярости профессор Цареградский, находился в самом оживленном месте Химического факультета МГУ – на втором этаже, напротив кабинета зам декана по учебной работе и рядом с кафедрой английского языка, где постоянно сплетничали молоденькие «англичанки». Не в состоянии совладать с одновременно терзавшими его чувствами ярости и безнадежности, профессор сел на пол и обхватил голову руками.

*          *          *

            Физхимия – дисциплина серьёзная и очень тяжёлая в овладении её премудростями. Несчастным, решившимся бросить себя в пасть Молоху этой страшной науки, с первого дня обучения на Химфаке МГУ дают понять, как они были не правы. Во-первых, их сразу отделяют от всех остальных первокурсников и начинают душить математическим анализом и линейной алгеброй. Они же, понимая, что обратной дороги нет (ибо, если перейдешь в простую группу общего потока, то бывшие одногруппнички сразу запозорят самым безжалостным образом), делано гордятся свое исключительностью и сидят ночами в читальном зале библиотеки над определителями и уравнениями в частных производных. Потом, чтоб сделать их жизнь ещё более исключительной, несчастным, но гордым студентам одиннадцатой специальной группы подкидывают углубленное изучение квантовой механики и теории вероятности с математической статистикой. В то время, как студенты общего потока нахально пропускают лекции и плюют на домашние задания по этим увлекательным предметам, зная, что впереди только зачёт, «физхимики» убивают свои молодые годы на подготовку к экзаменам. Но самая интересная тонкость в воспитании настоящих рыцарей кинетики и термодинамики заключается в том, что их учат только те преподаватели, которые поставили целью своей педагогической деятельности доказать студенту его беспредельное ничтожество. Бесспорным чемпионом среди этих садистов от науки был доктор наук профессор Цареградский. Для обычных студентов-химиков был он чем-то вроде шанхайского барса – редким и очень опасным в природных условиях созданием, которое в зоопарке не кусается, так как им профессор только читал лекции в огромной полутемной аудитории. Физхимики же получали от него сполна на семинарах и лекциях, проводимых персонально для них в маленьком, ярко освещенном классе. Замечания типа «разве Вы не проходили это в начальной школе?» были его обычной реакцией на робкие просьбы объяснить поподробнее, что же это там, на доске, а обещания поставить два на экзамене сыпались из него, как стеклотара из перевернувшегося грузовика. При этом глаза его хищно проникали под юбки студенток, и становилось понятно, что для некоторых единственным секретом успеха на стезе теории вероятности может быть только сами понимаете что…

            Физхимики же, хоть и умные, но молодые и горячие, в силу своих скромных возможностей, пытались мстить злобному профессору. Самым распространенным методом было приходить на лекции общего потока и писать Цареградскому записки с каверзными вопросами, начинающиеся словами «Товарищ Константинопольский», или «Товарищ Стамбульский». На вопросы он, по возможности, отвечал, а на предмет фамилии поначалу делал вид, что не замечает, но, когда на доске объявлений появился листок с надписью:

6 НОЯБРЯ

В БОЛЬШОЙ ХИМИЧЕСКОЙ АУДИТОРИИ

ПРОФЕССОР СТАМБУЛЬСКИЙ

ЧИТАЕТ ЛЕКЦИЮ

«ПРИЁМЫ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ БЕЛЫХ И ЧЕРНЫХ ШАРИКОВ В МОДЕЛИРОВАНИИ РЕПРОДУКТИВНОГО ПОВЕДЕНИЯ МУЖСКИХ ОСОБЕЙ HOMO SAPIENS ВОЗРАСТА 50-60 ЛЕТ»

Профессор Цареградский не выдержал, и во всеуслышанье заявил, что он знает, что шуточки с фамилией – дело рук физхимиков, и, что виновники не признаются, вся группа получит на экзамене два очка.

В ответ группа собралась на военный совет. Решили, что признаваться смысла нет, ибо, если двойки поставят всем, то легче будет доказать, что это он со зла, а если только четверым виновникам, то им тогда точно будет «Salve, AlmaMater». Чтобы выглядеть невинными ангелами в глазах зам декана по учебной работе Владимира Алексеевича Трифонова, было постановлено к экзамену подготовиться, несмотря на грозящую расправу.

Сказано – сделано. Зачёты и экзамены приближались и пролетали мимо, как маленькие станции за окном скорого поезда, а физхимики сидящие в купе зайцем, с тяжелым чувством ждали, когда зайдет проводник и скажет, зловеще улыбаясь по-цареградски: «Теория Вероятности. Предъявите билетики».

*          *          *

            Посидев немного под электросушилкой, профессор встал, умылся холодной водой и принял решение. Он понял, что спасение извне не придет, и, что надо действовать самостоятельно, быстро и смело. Он вернулся в комнату отдохновения, открыл окно и вылез на карниз. Надо сказать, что здание Московского Государственного Университета построено с соблюдением греческих архитектурных пропорций, и второй этаж Химического факультета находится примерно на уровне четвертого этажа хрущевской пятиэтажки, а внизу есть парк со всевозможными кустами и колючими соснами. Но Цареградский был неудержим.

Несмотря на то, что карниз был добротный, и передвигаться по нему было довольно удобно, дух профессора захватывало от высоты, морозного ветра и кипящего желания мстить. Прижавшись к стене, он медленно пробрался к соседнему окну и требовательно в него постучал.

*          *          *

            Доцент кафедры английского языка Ольга Викторовна Марьяновская и старший преподаватель той же кафедры Лидия Викторовна Тарасенко курили и вели светскую беседу на британский манер. Смысл беседы заключался в посвящении Ольги Викторовны в тайны ухода за ногтями Лидии Викторовны, которые были большой гордостью их обладательницы. Ярко-красные и острые, как орлиные клювы, торчали они во все стороны из маленького колобкообразного туловища Лидии Викторовны, делая её похожей на защищающегося от опасности дикобраза, или быка, утыканного бандерильями. В отдельности же от своей хозяйки ногти эти восхищали и волновали, как дорогое ювелирное изделие – абсолютно правильной формы и без единого изъяна матово блестели они на радость Лидии Викторовне и на зависть её коллегам и студенткам.

            В самый разгар беседы, Ольга Викторовна, сидящая лицом к окну, вдруг вскрикнула и выронила сигарету. Лидия Викторовна немедленно развернулась к окну и тоже закричала. Там, за заснеженной рамой виднелась верхняя часть туловища мужчины в затасканном свитере, кожаном пиджаке и с лицом, от выражения которого стыли пальцы, и хотелось бежать далеко и не оборачиваясь. Что, собственно, доцент Марьяновская и старший преподаватель Тарасенко немедленно и сделали, увидев, что мужчина начинает лезть в форточку. Забыв о ногтях, они выбежали из комнаты и заперли дверь снаружи. После чего, рыдая, они сразу бросились в приёмную зам декана Трифонова, расположенную почти напротив.

         Увидев такое дело, Владимир Алексеевич лично усадил всхлипывающих «англичанок» на диван и распорядился подать чаю. Только минут через двадцать, опытному специалисту в области общения с трудно поддающимся управлению народом доценту Трифонову удалось понять, что в помещение кафедры английского языка, посредством влезания в форточку, проник из рук вон плохо одетый маниакальный насильник огромного размера и, возможно, убийца с ужасно неприятным лицом. Ещё Владимир Алексеевич понял, что маньяк временно обезврежен, так как заперт снаружи, но, по всей видимости, способен выбить дверь и вырваться на волю.

            Как настоящий администратор, не вдаваясь в особые подробности и не задумываясь над странностью ситуации, зам декана тут же совершил рациональный поступок. Он вызвал по экстренной связи дежурную милицейскую группу и пожарных.

*          *          *

            В двести одиннадцатой специальной группе с углубленным изучением физхимии шел экзамен по теории вероятности. Экзаменационная группа в составе трех бывших жен профессора Цареградского споро расставляла пятерки по зачеткам блестяще подготовленных экзаменуемых. Ничего не понимающие студенты с радостью принимали подарки судьбы, прижимали к груди зачетные книжки и выходили, всё ещё не веря, что всё позади, и что обещанный акт возмездия для них не состоялся. Обстановка в аудитории была нервозная, так как было непонятно, где же старший экзаменатор, но никто не задавал мучившего всех вопроса – боялись, что Цареградский может отозваться на голос. В коридоре же, за дверью аудитории царил настоящий праздник. Студенты возбужденно обсуждали детали только что пережитого экзамена, смеялись и держали пальцы за тех, кто ещё не вышел. Время шло, и количество студентов, сидевших внутри, неуклонно уменьшалось, а стоявших в коридоре, соответственно, неуклонно росло, и вероятность падения карающей длани на головы оставшихся в классе стремительно приближалась к пределу статистической значимости в сторону уменьшения.

*          *          *

            Милиционеры выстроились по двое у ходившей ходуном двери кафедры английского языка и достали табельное оружие. Один, по всей вероятности главный, стал у стены напротив и закричал в мегафон: «Немедленно прекратите стучать! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Сейчас дверь откроют, и Вы медленно выйдете с руками над головой. Шаг в сторону – выстрел без предупреждения!» Стук прекратился, и главный милиционер открыл замок и резко дёрнул дверь на себя. Англичанки и зам декана с любопытством и страхом выглядывали из-за спин пожарных, прикрывающих с тыла стоящих на передовой работников милиции.

В дверном проеме стоял Цареградский, и глаза его, направленные на пистолет милиционера, постепенно наливались кровью. Неожиданно он заревел, пригнулся и, расшвыряв в мощном порыве работников правопорядка, ринулся в глубину коридора. Пистолеты, как по команде повернулись в сторону убегающего профессора. Тут доцент Трифонов всё понял. «Не стреляйте, это профессор Цареградский!», – закричал он, и первый бросился за беглецом, загораживая его от пуль своей спиной. Остальные, снедаемые азартом и любопытством, последовали за администрацией. Лица милиционеров выражали нескрываемое разочарование и досаду.

Цареградский, рыча и задыхаясь, мчался на экзамен. Мелькали двери лабораторий, лестницы, окна. Время от времени на пути оказывались какие-то люди, которые при виде несущегося, как бронепоезд на полном ходу, профессора, испуганно жались к дубовым панелям. «Профессор, стойте! Что с Вами?», – раздавалось то и дело позади, но он продолжал свой путь, быстро приближаясь к заветной цели.

*          *          *

            Когда в аудитории осталось всего двое студентов, внимание ожидающих привлек зловещий шум вдали. Из глубины полутемного коридора на них неслась толпа каких-то людей, которые что-то кричали и махали руками. Постепенно бегущие стали приобретать ясные очертания. Впереди мчался профессор Цареградский собственной персоной, а за ним гнались четверо работников пятого отделения милиции, двое пожарных и Владимир Алексеевич Трифонов.

            Не останавливаясь, профессор Цареградский окинул ненавидящим взглядом притихших студентов и ворвался в класс. Одна из бывших жен профессора что-то там сверяла в экзаменационной ведомости, а остальные две тихо занимались выяснением уровня знаний у последних оставшихся в классе студентов. Окинув взором пустые парты, профессор подошел к столу и, на правах старшего экзаменатора,  выхватил у своей бывшей жены ведомость. Он взглянул на оценки, и нечленораздельный крик вырвался из груди его. Даже человек, ничего не смыслящий в математической статистике сразу бы понял, что средний балл в группе был «пять».

            Цареградский постоял немного, смотря на ведомость, потом бросил её на пол, смел со стола оставшиеся там билеты и бумаги и вышел, тихо притворив за собою дверь. Губы его дрожали.

*          *          *

            Владимир Алексеевич Трифонов в задумчивости стоял у двери мужского туалета рядом с кафедрой английского языка. Дверь не открывалась, ибо была крепко прибита к косяку четырьмя гвоздями. Более того, на ней было мелом написано «РЕМОНТ». «Стервецы!», – нежно улыбнулся он, – «Вот почему никто не обратил внимания на стук Цареградского…» Постояв немного, Владимир Алексеевич вернулся к себе и позвонил завхозу, распорядиться насчет двери.

*          *          *

            С тех пор прошло много лет. Кафедра английского языка теперь этажом выше, Владимир Алексеевич Трифонов давно вернулся к научной деятельности, а профессор Цареградский больше не читает лекции по теории вероятности на химическом факультете. Выпускники одиннадцатой специальной группы теперь раскрывают тайны химической науки по всему миру (в основном, в западной его части), а история про экзамен по теории вероятности переходит из поколения в поколение. Одно только непонятно – кто же тогда забил гвоздями дверь и написал на ней мелом «РЕМОНТ»? Может, бывшие жены?..

Правдивая трагедия о любви, измене и возмездии с коммунистическим исходом

Все герои этой совершенно правдивой истории не вымышлены, имена не изменены. 

Timeo Danaos et dona ferrentes.

ПРОЛОГ

На свете есть много вещей, которые трудно поддаются объяснению и нормальному человеческому пониманию – теория относительности, например, или происхождение Вселенной. Но есть вещи, объяснение к которым вряд ли удастся найти, по крайне мере, на данном этапе развития человечества. Они терзают наше воображение и не дают уснуть по ночам, движут собою прогресс и заставляют работать лучшие умы.

Одним из таких загадочный явлений есть продукт отечественной вино-водочной промышленности водка «Золотое Кольцо». Сам факт ее существования непостижим и справедливо неприемлем уму каждого представителя многочисленного сообщества российских пьяниц и алкоголиков. Ну, сами посудите, зачем платить за одну бутылку этого самого «Золотого Кольца» столько же, сколько стоят пять бутылок «Андроповки», или четыре с половиной бутылки «Московской»? Ну ладно, пусть от «Андроповки» пахнет самогоном, но ведь действие-то ее на организм такое же! Это как же так, сознательно, из-за какой-то картонной коробки и завинчивающейся крышечки на горлышке, обделять целых двенадцать человек (это из расчета троих на бутылку), которые могли бы выпить,если бы кто-то купил не одну в коробке, а пять с зелеными этикетками? Оно и понятно, что люди, покупающие «Золотое Кольцо» не очень популярны среди московских забулдыг и заслуженно пользуются позорной репутацией жмотов и эгоистов.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
АННА-ЛУИЗА ВЕЛЕНСУЭЛА САН-САЛЬВАДОР

Студентка первого курса Химического Факультета Московского Государственного Университета им. М.В. Ломоносова Анна-Луиза Веленсуэла Сан-Сальвадор была исключением во всем, в чем только можно было быть таковым. Например, несмотря на обычай покупать водку только марки «Золотое Кольцо», ни к жмотам, ни к эгоистам она не относилась, даже при самом строгом рассмотрении. Свою стипендию, субсидируемую Коммунистической Партией Уругвая, она тратила довольно экстравагантно, но всегда одинаково. Она покупала три бутылки «Кольца» и блок Мальборо. Расходовались приобретенные продукты тоже согласно выработавшейся традиции – сигареты курились всеми, кто желал, пока не заканчивались, первая бутылка являлась Анны-Луизиным вкладом в общий фонд праздника получения стипендии и выпивалась всеми, кому доставалось. Вторая бутылка выпивалась в кругу близких друзей (обычно человек двадцать пять – тридцать), а последняя приберегалась для лечения последствий праздника и выпивалась Анной-Луизой самостоятельно. Чем она питалась дальше, никто не знал, а о том, что у нее заканчивалась выпивка, обычно узнавали по запаху браги в коридоре третьего этажа второго корпуса Филиала Дома Студентов МГУ – это Анна-Луиза гнала на кухне самогон из картошки по рецепту её предков.

В отличие от большинства иностранных студентов, Анна-Луиза очень быстро научилась говорить по-русски и, по окончании подготовительного факультета, делала это совершенно свободно и практически без акцента, только, как и большинство студентов из латинской и Южной Америки слегка путала «б» и«в». При росте максимум в полтора метра, весила она килограмм восемьдесят, и внешне очень походила на толстую деревенскую бабу из какого-то нечерноземного колхоза. Из-за этого всего, а так же потому, что одежды, ею носимые, не имели ничего общего с понятием «фирмА», за иностранку Аню никогда и нигде не принимали. Швейцары постоянно пытались не пустить её в разновсяческие валютные заведения, куда она ходила «к друзьям», и милиционеры привозили её в общежитие на канарейке, из коей Аня всякий раз выходила с высоко поднятой головой, будто это был не желтый УАЗик с сиреной, а Роллс Ройс с гербом Британской короны на двери.

Помимо своих многочисленных выдающихся душевных качеств и талантов, Анна-Луиза обладала удивительно своеобразным чувством юмора и совершенно невероятной изобретательностью. Это вызывало всеобщее уважение, и делало ее желанным гостем в любой компании, где готовился очередной розыгрыш. Розыгрыши, надо сказать, являются священной традицией среди студентов-химиков, и к ним относятся со всей ответственностью и рвением – примерно, как англичане к своей монархии, или ортодоксальные евреи к чтению Торы по субботам. Сценарии розыгрышей, предлагаемые Анной-Луизой, как правило, отличались удивительной простотой и изяществом, а жертвы помнили об этом кошмаре много лет. Впрочем, об этом после.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ДИСК-ЖОКЕЙ ВАСЯ

Празднование Нового Года номер 1986 в общежитии имени Общежития студентов-химиков имени монаха Бертольда Шварца, то есть, в химфаковском корпусе Филиала Дома Студентов МГУ, подходило к логическому завершению. Было три утра, большинство празднующих были или пьяны, или дотанцевались до той стадии, когда объективная реальность перестает быть таковой, старушка-вахтерша по прозвищу Маленькая Вера уже три раза красноречиво заглядывала в дискотечный зал, и народ стал помаленьку собираться. Вот тут-то и раздался в громкоговорителях радостно-выпивший голос диск-жокея Васи Цыганова: «А теперь мы вспомним молодость», и, совершенно неожиданно, его голос сменился песней ансамбля Чингиз-Хан про Израиль. Народ встрепенулся, и веселье продолжилось. Чингиз-Хан бушевал еще минут сорок, студенчество беззаботно отбивало кренделя о паркет, но вдруг, на самом интересном месте, музыка прекратилась, и хвост пленки заколотил по крышке блока головок. Народ стал утомленно расползаться, обрадованная Маленькая Вера прилетела на своей метле и стала бодро руководить сворачиванием безобразия, но тут вдруг стало понятно, что собирать аппаратуру и свет некому – Васи среди празднующих не обнаруживалось.

Немедленно предпринятая широкомасштабная поисковая акция вскоре увенчалась полным успехом: За дверью со строгой табличкой «СЛУЖЕБНЫЙ», обняв унитаз руками и коленями, безмятежно спал член Диско-Клуба МГУ, официальный диск-жокей Химического Факультета, студент Кафедры Физической Химии, простой Архангельский мужик, Василий Цыганов. Попытки нарушить его мирный сон оказались гораздо менее успешны, чем поиск, ибо, по свидетельству Васиных невольных сожителей, сон его, особенно под воздействием чего-нибудь успокоительного (обычно, смесь портвейна и какого-нибудь из концертов AC/DC),был нерушимее Советского Союза. В связи с вероломным актом Морфея, пленившего земляка Михайлы Ломоносова в разгар исполнения служебных обязанностей, уборкой аппаратуры, под тяжелым взглядом Маленькой Веры и насмешками тех студентов, которые еще были способны насмехаться, занялись разозленные Васины соседи по комнате. Вася же, тем временем, продолжал самым нахальным образом нежиться в объятиях сонного божества и служебного каменного цветка.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

КРОТ

Московский Университет, как известно, с самого момента создания его Михайлой Ломоносовым, был колыбелью вольнодумства и инакомыслия. Из стен МГУ вышли такие великие умы, как анархист Бакунин, присяжный поверенный Плевако, президент Горбачев и наш заместитель декана по учебной работе В.А. Трифонов, я уж не говорю про Герцена с Белинским. Так вот, чтобы этого впредь не происходило, в глубоких недрах бюрократического агрегата МГУ завелся некий Юрий Гулечко, у которого не сложилось сделаться великим ученым, но желание остаться в Москве, как инстинкт самосохранения, заставил его душу неустанно трудиться. Результатом трудовых деяний его стало образование грозного и незаметного на первый взгляд чудовища под названием «Оперотряд». Вернее, Оперативный Отряд МГУ существовал и до Гулечко, но ограничивалась деятельность его помощью милиции и дружинникам в охране Альма Матери от окрестных хулиганов и насильников, норовящих затащить в кусты молоденьких студенток. Было это как-то не по-советски, и новый молодой руководитель решил вдохнуть в малохольный оперотрядовский организм новую жизнь в виде секретного отдела. Уж не знаю, где Гулечко научился всем премудростям сыскного дела, может, старший брат помогал, или еще кто, но дело он поставил со знанием и размахом. В штате секретного отдела состояло несколько десятков работников, которые занимались исключительно следственной деятельностью. На каждого слушателя подготовительного отделения, студента, аспиранта и стажера МГУ в оперотряде имелось досье, зачастую довольно подробное, а в каждой студенческой группе был минимум один, а обычно два нештатных осведомителя, которые стучали на всех в группе, в том числе, и друг на друга.

Тот не солдат, кто не мечтает стать генералом. Что тут говорить, мечтой каждого нештатного осведомителя, или по-простому, стукача, было стать штатным работником и уже не бояться быть самому застуканным одногруппниками при исполнении, а на законных основаниях нагонять страх сдержанностью речей и многозначительностью улыбок. Таким вот потенциальным рыцарем плаща и кинжала был наш однокурсник, умница и отличник, Володя Кратенко, более известный в кругу знакомых, как Крот. В отличие от многих, Крот не делал секрета из своей мечты стать Штирлицем, и народ даже как-то привык к его слабости, только самые осторожные старались в его присутствии много не разговаривать.

Несмотря на чистые руки, горячее сердце и холодную голову, был Крот тихим, молчаливым и ужасно уродливым. По этой причине, девушки, даже те, которые не знали про разведывательную деятельность, его избегали, а сам он, терзаемый комплексом неполноценности, знакомиться первым не ходил. Так он и жил, вдвоем со своей мечтой.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЛЮБОВЬ РАЗВЕДЧИКА

Крот шел на задание. Движения его были лаконичными и четкими, взгляд блестел сталью, а между бровей легла строгая бороздка. Он знал, что в конце коридора, в комнате 311, имело место свершения зла, которое он, Крот, смело шел побеждать и стирать с лица земли нашей, зная, что задача перед ним стоит нелегкая, как перед Гераклом, шедшим биться с саморегенерирующейся Гидрой.

По агентурным данным, в 311-ой опять играли в преферанс на деньги. Занятие это, пользовавшееся огромной популярностью у студентов, начальством не приветствовалось, ибо мешало учебному процессу, и вообще, было, по его понятию, безобразием и криминалом. Натурально, оперотряд проявлял живой интерес к картежникам, особенно тем, которые рассматривали преферанс не как приятное времяпрепровождение, а, скорее, как надбавку к стипендии.

Крот был сам неплохим преферансистом, в связи с чем, его в секретном отделе очень ценили. Он ходил по всяким картежным компаниям как бы поиграть, а сам знакомился с будущими своими жертвами, договаривался о встрече, куда сам он приходил примерно минут через двадцать после того, как там с приятным сюрпризом оказывалась оперативная группа. Расчет его был прост и элегантен, – договаривались играть вчетвером, а, когда он не появлялся, садились играть втроем, если не находился четвертый. Обычно, кроме играющих собиралась еще и толпа болельщиков и, так называемых, проституирующих, которые давали советы за долю в выигрыше. Крот же оставался ни при чем, так как при взятии не присутствовал, а, поскольку, играл он почти каждый вечер, то, что он иногда опаздывал, подозрений не вызывало.

Ручка двери заветной комнаты уже почти была в руке Крота, как вдруг, из мужского умывальника вышла, собственной персоной, дочь лидера Уругвайской Коммунистической Партии в изгнании, гражданка Аргентины, Анна-Луиза Веленсуэла Сан-Сальвадор. В одной руке она грациозно держала дымящуюся сигарету, а в другой – початую бутылку водки. Как девушка общительная и чуждая всяких комплексов и моральных барьеров, Анна-Луиза тут же метнулась к Кроту и предложила ему выпить из горла. Тот, было, попытался продолжить движение в направлении, выбранном ранее, но взгляд его вдруг остановился на фантастических размеров груди аргентинско-подданной, и желание выпить из Анниной бутылки, возникшее пугающе внезапно, вдруг перебороло чувство ответственности перед Родиной за предохранение её просторов от ленинградско-сочинской Гидры.

Преферансисты, тем временем сосредоточенно ловившие в густом табачном тумане мизер, даже не подозревали, какая грозная опасность только что минула их, не задев. Занятые длинной пикой без хозяйки, они не задумывались, кто их ангел-хранитель, и как им за него, то есть, за нее, молиться. Ангел-хранитель, тем временем, возлежал, вернее, возлежала, на своей кровати, в обществе грозы картежников и прочих темных личностей Крота, и пела пьяным голосом Гимн Советского Союза. Еще через некоторое время, когда в 311-й приступили к сажанию без трех объявленной в темную восьмерной, Анна-Луиза прекратила петь и прижала к себе мощным движением хрупкое тельце будущего Дзержинского. К моменту расчета, сопровождавшегося горестными вздохами по поводу расклада и шелестом купюр, менявших хозяев на более удачливых и поднаторевших в расписывании пуль, Крот устало лежал подле возвышающейся над ним туши и не верил своему счастью. То, о чем он так долго и безрезультатно мечтал, наконец, свершилось, причем таким темпераментным образом, что он до сих пор внутренне сжимался от вспоминания некоторых деталей только что имевшего место аморального акта.

Аня спала, а Крот лежал и думал о шагах в коридоре, которые, верно, принадлежали улизнувшим из-под самого носа преферансистам, но он не очень переживал, зная, что все равно их накроет, и его наконец-то возьмут в полноправные штатные сотрудники. Если, после того, что случилось только что, его еще и в секретный отдел примут, думал Крот, ему уже ничего в жизни не будет нужно. Постепенно мысли стали кружится в голове, как мокрые листья в осеннем вихре, дверной косяк уплыл куда-то в сторону, и Крот увидел себя у зеркала, в форме штандартенфюрера СС и звездой Героя Советского Союза на груди…

ГЛАВА ПЯТАЯ

СЕРДЦЕ КРАСАВИЦЫ

Хоть красавицей Анну-Луизу нельзя было назвать даже с очень большой натяжкой, сердце ее, полностью в соответствии с мнением Риголетто, было склонно к измене, как у самой заправской Марлен Дитрих, или даже Элизабет Тейлор. Дело было даже не в скоротечности ее любви и легкомысленности натуры, а, скорее, в отношении к половой близости, как таковой. По мнению нашей героини, секс вовсе не являлся проявлением любви, а был знаком дружбы, или благосклонности. Была Аня девушкой дружелюбной и благосклонной до чрезвычайности, и количество актов дружбы с ее участием самым естественным образом это отражало.

Крот же, как человек традиционный, к интимной стороне взаимоотношений относился с трепетом и произошедшее расценил, как высшее проявление романтического влечения двух сердец, и готов был идти с любимой за горизонт всю свою дальнейшую жизнь. Представлялось ему, что их любовь вечна и нерушима, и что никогда не нависнет над ним грозовая туча предательства и измены. Другими, менее возвышенными словами, Крот к Анны-Луизиному промискуитету был не готов.

Наутро, проснувшись от непомерной тяжести в груди, Крот осторожно высвободился из-под увесистой южно-американской плоти и попытался соприкоснуться с действительностью. Соседи крепко спали, за окном был рассвет, в голове стучало, а на душе было легко и радостно. Разбудить Анну-Луизу ему не удалось, и, оставив ее отдыхать после трудной ночи, он сам пошел на первую пару.

Часам к десяти Аня проснулась и, пытаясь выяснить свое местоположение, разбудила соседей Крота. Те ей напомнили некоторые события прошедшей ночи, дали рассолу из крошечного холодильничка под столом и напоили чаем.Попрощавшись, Анна-Луиза отправилась к себе в комнату на предмет переодеться, ибо ходить на занятия два дня подряд в одном и том же она себе не позволяла, чтобы никому ни да бог не пришло в голову, что она может ночевать не у себя. Она же не какая-нибудь вульгарная девица, а добропорядочная католичка, да еще и дочь коммунистического лидера в придачу.

Проходя мимо лестницы, Аня почувствовала запах дыма и решила выкурить утреннюю сигаретку. Она подошла к курившему у окна молодому человеку и попросила огня. Тот повернулся к ней лицом, и добропорядочная католичка вдруг поняла, что с этим мужчиной она готова хоть в Сибирь, хоть обратно в Аргентину. В голове ее закружилось, по телу пробежала ранее неведомая сладострастная конвульсия, и Аня поняла, что влюблена. Она сделала шаг вперед и коснулась красавца грудью. Прикосновение это возымело над красавцем, по роковой случайности оказавшимся архангельским мужиком Васей Цыгановым, месмерический эффект, и рассудок Васин помутился, как после полбанки портвейна натощак. Он закашлялся, бросил только что початую сигарету на пол и хрипло молвил: «Вася». Аня сделала еще один шаг вперед и, давя Васе грудью чуть выше солнечного сплетения, прошептала: «Анна-Луиза», и просунула ему колено между ног.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

НА НЕБЕ И НА ЗЕМЛЕ

Роман Васи и Анны-Луизы развивался с быстротой и неотвратимостью несущегося под откос бронепоезда. Шесть дней после первой встречи они не вылезали из кровати, чем изрядно поднадоели Васиным соседям, которые вынуждены были учиться в библиотеке и проводить свое свободное время в местах, альтернативных родной пятьсот десятой комнате.

Постепенно шторм бушующей страсти стал успокаиваться, и возлюбленные стали изредка показываться на люди и, даже, представьте, иногда ходить на занятия. Учились они на разных курсах и поэтому в течение дня совсем не виделись и очень по этому поводу тосковали. Ежевечерним следствием этой самой истоскованности была бумажка с надписью «не беспокоить», приколотая канцелярской кнопкой к Васиной двери и раздающиеся оттуда громкие Анины стоны, время от времени переходящие в крик.

Таким образом, возлюбленные нежились на облаках неописуемого счастья, забыв об окружающем и окружающих и не замечая, как внизу, на земле, разворачивались расчеты градобойных орудий, и велась активная подготовка к уничтожению этих самых облаков. Командиром противооблачного соединения был, разумеется, Володенька Кратенко, который, не понимая, что во внезапном прекращении так многообещающе разворачивавшегося романа ни Васиной, ни Анны-Луизиной вины нет, а просто судьба так сложилась, поклялся Васе отомстить и большую часть своего оперативного времени стал посвящать поиску анти-цыгановской информации. В ненависти своей Крот был не одинок. Ничуть не менее страстные чувства, правда, по совсем другой причине, к Васе испытывал его сосед Паша Вертелецкий по прозвищу Вертолёт, который, благодаря новообретенному Васей смыслу жизни, вот уж месяц как не спал в своей кровати. Вертолёт, правда, был человеком гораздо менее зловещим, чем Крот и поэтому месть себе представлял несколько по-другому, но тоже терпеливо ждал удобной возможности реализовать свои карательные планы. Факультетское начальство тоже не было в восторге от Васиного присутствия, так как он отличался удивительной способностью в каждую сессию заваливать и пересдавать, по крайней мере, один экзамен, причем всегда на пять. Таким образом, получалось, что Вася был, если можно так выразиться, хронически неуспевающим отличником, поскольку на всех экзаменах, которые он сдавал с первого раза, он получал пятерки. Эта Васина особенность сильно нервировала зам декана Трифонова, и он, с не меньшим нетерпением, чем Вертолет с Кротом ждал удобного случая расправиться с этим наглецом.

Шли недели, и Вася постепенно стал понимать, что с такой силой страсть в нем бурлить долго не сможет. Всё чаще он, до Аниного возвращения, принимал на грудь дозу портвейново-металлического снотворного, чтобы хоть как-то предотвратить свой семенной фонд от преждевременного истощения. Однажды, проснувшись ночью, он внезапно понял, что взгляд на Анино лицо, мягко говоря, эстетического наслаждения не вызывает, а взгляд на ее тело вызывает, говоря не менее мягко, сильное отвращение. Тогда Вася сел в постели, закурил беломорину и стал думать, как он дошел до жизни такой и как из нее теперь выпутываться.

Анна-Луиза, тем временем, спала и не подозревала, как стремительно утончается облако счастья, на котором она имела место пребывать последние два месяца, и как скоро лететь ей оттуда кубарем вниз, к ногам расположившегося там, у лафета градобойного орудия, с биноклем Крота. У Васи же созревал план отступления. На первом этапе, он решил делать все возможное, чтобы не оказываться с Анной-Луизой наедине, а, тем более, в постели. Вася, в общем-то, не был трусом, но воспоминания о том, как его темпераментная возлюбленная неистово отрабатывает на кухне приемы нунчаку и с виду довольно трудные в исполнении удары ногой в прыжке, убеждали его, что прямо сказать ей про то, как любовь прошла, было бы не совсем здравым поступком. Поэтому он решил заангажировать себе в союзники время и терпеливо ждать, когда Анино ветреное сердце воспылает южноамериканской страстью к другому.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

СЕРДЦЕ КРАСАВИЦЫ ДВА.

Как опытный стратег, поднаторевший в тонкостях женской души за почти четыре года обучения на славившемся своей вольностью в вопросах любви химическом факультете, Вася рассчитал все логически верно. Анна-Луиза должна была скоро переполниться своей буйной гормональностью, и в приступе неконтролируемого полового влечения, публично отдаться какой-нибудь ничего не подозревающей особи противоположного пола. Вася же, как бы оскорбленный изменой, возмущенно поставит ей на вид и гордо вычеркнет неверную из своей жизни. Вероятность ошибки была исчезающе мала, и Вася, довольный разработанной им многоходовой комбинацией, уже стал присматривать себе очередную подругу из рядов молоденьких и наивных первокурсниц.

Шли недели, Вася семимильными шагами приближался к хроническому алкоголизму, каждый вечер выключая себя из Аниной жизни портвейном, а план все не действовал. К удивлению окружающих, Анна-Луиза продолжала нежно любить Васю, и, несмотря на гормональное свое переполнение, никому публично не отдавалась. Как девушка умная и, не менее Васи поднаторевшая в тонкостях любовных рокировок, гамбитов и финалов, Анна-Луиза довольно быстро почувствовала перемену в Васином к себе отношении. Сначала она решила, что Васенька устал, и ему надо немного прийти в себя, но время шло, усталость его не проходила, и Аня окончательно осознала весь ужас происходящего. Безоблачный небосвод Аниного счастья вдруг померк и затянулся серыми слоистыми облаками безнадежной брошенности, израненная душа закровоточила, а самолюбие впало в состояние болевого шока.

Как достойная дочь южноамериканских пампасов, без возмездия Анна-Луиза отставить Васино поведение не могла. Подождав для верности еще недельку, Анна деятельно приступила к порче Васиной крови. Со дня начала операции «Возмездие», все Анины умственные способности и таланты были мобилизованы на службу общему делу. Как стратег не менее опытный чем её возлюбленный, она решила применить тактику молниеносного наступления по всем фронтам с использованием известных слабых мест противника, но, перед этим, повести разведку боем.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ВОЙНА

«Дорогой Вася!

Извини меня, если сможешь, за то, что я пишу тебе это письмо, но я не знаю, как еще выразить переполняющие меня чувства. Ты не подумай, что я какая-то развратница, совсем нет! Просто я не нашла в себе смелости сказать тебе все это лично, так как боялась, что рассмеешься мне в глаза.

Ты меня, наверняка, не знаешь, но я видела тебя много раз, когда ты проводил в нашем общежитии дискотеки. Каждый раз, когда ты стоишь за пультом, я хочу подбежать к тебе, обнять крепко-крепко и поцеловать, такой ты красивый и мужественный.

Мне уже восемнадцать, и я думала, что никогда уже не полюблю, но ты, своим невольным появлением в моей жизни, доказал, что это не так. Вася, я люблю тебя! Я полюбила тебя с первого взгляда и хочу, чтобы ты знал об этом, даже если ты не ответишь мне взаимностью. Мне уже хорошо от сознания того, что ты читаешь эти строки и чувствуешь мою любовь.

Васенька, я очень хочу встретиться с тобой, если ты, конечно, не против. Только я очень стесняюсь и боюсь, что однокурсницы меня заподозрят в распущенности. Поэтому, если можно, давай встретимся у входа в наш корпус сегодня в 3:30 утра. Тогда точно все будут спать, и никто ничего не заметит.

Целую крепко,
Твоя Лена Красовская»

* * *

Ежась от холода и нетерпеливо поглядывая на часы, Вася стоял у парадного входа в общежитие студентов физфака. Небо было высоким и прозрачным, и Вася время от времени одухотворенно поднимал к нему глаза, и смотрел на звезды, дыша паром, оседающим инеем на усах, и мечтал. Февральский мороз, казалось, совсем не беспокоил его, согреваемого сладостными предвкушениями и щекочущими самолюбие давешними воспоминаниями. В одной руке Вася держал красную розу, а в другой – письмо, содержание которого он снова и снова вызывал из своего непостоянного запоминающего устройства. Как настоящий джентльмен, он пришел на свидание на пять минут раньше, чтобы не заставить даму ждать, и теперь нетерпеливо считал секунды, вдыхая морозный воздух в, как ему казалось, полном одиночестве.

Несмотря на поздний час, уединение Васино было не таким полным, как он себе представлял. Если бы корпус, где жили студенты-химики, был кораблем, то он, наверное, перевернулся бы оттого, что все пассажиры сгрудились у иллюминаторов, с интересом наблюдая редкое природное явление, справа по борту. Этим редким явлением был стоящий на виду у, как минимум, двухсот человек, Вася Цыганов, собственной персоной, в пиджаке, при галстуке, с розой и письмом.

Пристальное внимание химиков к Васиным действиям не было праздным. Пикантность происходящего имела место в том, что всё общежитие знало о письме, которое Вася вынул утром из почтового ящика, о содержании этого письма и даже о том, кто был его автором. Автором же, как можно было догадаться, была не какая-то мифическая Лена Красовская с физфака, а вполне реальная аргентинско-подданная Анна-Луиза, которая весь день была занята устроением тотализатора, где предметом ставок было время. Время, которое Вася выстоит на пронизывающем морозе у запертой на ночь парадной двери физфаковского корпуса.

Большинство играющих склонялось к мнению, что больше получаса ему не выдержать, но были и такие, кто ставили на его архангельское происхождение и доходили в своей уверенности в Васиных способностях до полутора часов. К трем часам утра, страсти на всех четырех жилых этажах химического жилища накалились, как тигли в муфельной печи, и все с нетерпением ждали развязки. Студенты и студентки расположились на кроватях, придвинутых к подоконникам, кто с биноклями, а кто и просто так, и, забыв о сне, ждали появления жертвы грандиозного розыгрыша и, по совместительству, средства их возможного обогащения.

* * *

Вася простоял у запертой двери пятьдесят три минуты. Следующим вечером, Вася сказал друзьям, которые пришли его проведывать в Первую Городскую, где он лежал с воспалением легких, что простоял бы и дольше, если бы знал наверняка, что его эпистолярная пассия хороша собой.

Отчасти из сострадания, а отчасти из мстительности, друзья не рассказали Васе, почему Лена Красовская так и не пришла. Единогласно было решено похоронить правду навеки и предоставить Васе самому разбираться в произошедшем. В соответствии с многолетней химфаковской традицией, жертве розыгрыша имеет право открыть глаза на реальность только автор, или непосредственный участник. Согласно той же традиции, не принято оставлять жертву в полном неведении больше, чем на две недели со дня развязки. Поэтому все решили, что Анна Луиза сама все расскажет любимому и утешит его водкой и сигаретами, купленными на вырученные тотализатором деньги.

Может, Аня бы и рассказала, но Вася не дал ей такого шанса. Он, занятый своим эпистолярным романом, избегал ее пуще прежнего. Анна Луиза от этого все больше и больше страдала, и ум ее, подкармливаемый жаждой мщения, выдумывал новые и новые методы превращения Васиной жизни в геенну огненную.

* * *

Следующей дьявольской идеей Анны Луизы была, если можно так выразиться, партизанская война в тылу противника. Аня решила, что, если Вася его избегает, то само страшной пыткой для него будет видеть ее как можно чаще. Местом, где Вася мог быть встречен с наибольшей вероятностью, естественно, была его комната в общежитии. Военная хитрость Анина заключалась в том, что для проведения времени в Васиной комнате, его позволения не требовалось. Главное – это было подружиться с его соседями, что Аня сделала с головокружительной легкостью. Теперь она просиживала в его комнате часами, рассматривая Васину коллекцию флагов и вымпелов, слушая музыку, готовясь к занятиям и кормя Пашку-Вертолета и Вовку Петровского – Васиных сожителей, своими огненными блюдами, приготовленными по рецептам древних инков. Мужики привыкли к ней, присутствия ее совершенно не стеснялись, а незаурядные кулинарные способности даже делали ее присутствие желанным.

Конечно, поесть на халяву Аниных блюд, приготовленных из принесенных ею же продуктов, было несказанно приятно, но не это было главным во все возрастающей к ней симпатии Пашки и Вовки. Секрет был в том, что с Анной Луизой всегда было чрезвычайно весело, но самое интересное начиналось, когда Вася возвращался в комнату после дискотеки, или длительного сидения в читальном зале, в надежде, что Анна Луиза потеряет терпение и уберется.

Изо дня в день Вася шел в комнату, надеясь, что Ани там нет, и каждый раз ошибался. Хоть воспоминания о недавней физической близости делали присутствие Анны Луизы совершенно для Васи невыносимым, самое страшное заключалось не в этом. Неистовая дочь подпольного коммунистического лидера каждый раз выдумывала какое-нибудь новое развлечение с участием в нем Васи в качестве жертвы, а предательски настроенные соседи по комнате охотно ей в этом помогали. Развлечения эти отличались дивным разнообразием, и спектр их простирался от почти безобидного подтрунивания над Васиной сексуальной несостоятельностью до забав, которые не уступали в затейливости и жестокости знаменитым утехам при дворе Петра Первого.

Однажды Вовка с Пашкой раздели Васю догола, обездвижили, и в таком состоянии Анна Луиза при помощи одной ей известных секретов, вызвала в Васе непреодолимое желание продолжить род. Как только это произошло, несчастного вытолкали в коридор, закрыли дверь и не пускали обратно, пока желание, а так же все его внешние проявления, не исчезнут. В другой раз, Вертолет держал Васю своей борцовской хваткой, Анна Луиза вполне профессионально делала стриптиз, а Вовка держал бутылку от кефира, надев ее плотно на самый Васин репродуктивный орган. Как себя чувствовали во время стриптиза продажные соседи, остается только догадываться, но Васины половые достоинства внезапно сильнейшим образом увеличились и заполнили собою бутылку крепко и увесисто, и извлечь их оттуда не стало никакой возможности. Кровообращение в Васиных пещеристых телах нарушилось таким злостным манером, что кровь отливать отказалась наотрез, и несчастному Васе пришлось разбивать бутылку молотком на подоконнике в мужской умывальной. До умывальной, кстати сказать, от места пытки было тридцать густонаселенных метров, которые Васе пришлось пройти, багровея от стыда и боли и многократно здороваясь с понимающе улыбающимися однокурсниками.

Последней каплей в, и без того не очень глубокой чаше Васиной психической вменяемости, была Анина идея использования в очередном развлечении новейших достижений отечественной бытовой промышленности, в частности, ведерного электрокипятильника. Кипятильник этот Анна Луиза надела туго связанному простынями Васе на его злосчастный репродуктивный член, и стала угрожающе подносить вилку к розетке. В момент, когда вилка уже практически коснулась дырочек, внутри которых с частотой пятьдесят герц пульсировала электрификация всей страны, чаша переполнилась, и Вася закричал. Крик его был каким-то первобытно-пронзительным и совершенно безнадежным, и группа садистов-химиков вдруг поняла, что всё это уже слегка превысило общепринятые нормы мести за растоптанную любовь. Кипятильник убрали, а рыдающего Васю развязали и стали отпаивать портвейном. Когда бутылка была опустошена на две трети, Вася перестал вздрагивать, всхлипывания его прекратились, и глаза перестали фокусироваться. Опытный Вертолет, который соседствовал с Васей с первого курса, сказал, что, если теперь больному надеть наушники и включить AC/DC, то у того произойдет практически мгновенное погружение в лечебно-успокоительный сон. Терапевтическая манипуляция была немедленно произведена, и Вася, как и предполагалось, погрузился в спасительные объятия любимого им Морфея.

* * *

Вася похрапывал в своей кровати, а зловещая троица пила чай за столом и оживленно обсуждала давешние события. Вертолет сказал, что, на его памяти, это был первый раз, когда Анна Луиза не смогла вызвать у Васи эрекцию. Та, в ответ, обиделась, и сказала, что просто не старалась, но если бы захотела, то Вася бы в шесть секунд позабыл о раскаленном кипятильнике и воспрянул бы духом и телом под воздействием ее южноамериканских чар. Паша выразил сомнение, Вовка поддержал его неуверенность, и Аня окончательно распалилась. Она сказала, что может пробудить желание размножаться даже в трупе двухнедельной давности, не то, что в Васе. Вертолет заинтересованно посмотрел на нее и предложил пари. Он сказал, что ему, за четыре года жизни в одной комнате с Васей, ни разу не удалось его разбудить никакими методами, вплоть до поджигания спичек, вставленных между пальцев ног. Если Вася не пробудим, аргументировал он, то, в таком состоянии, и не возбуждаем, и, ergo, Анне Луизе ни за что не удастся вдохнуть жизнь в его спящий мертвым сном половой инстинкт. Аня пари немедленно приняла и поставила на кон все оставшиеся от выигрыша в тотализаторе триста восемьдесят рублей против Вертолетовской коллекции конгруэнтных бюстов Ленина, которые стояли по росту, как индийские слоники на камине небезызвестной мадам Грицацуевой. Коллекция эта давно была предметом слюновыделения у многих, понимающих в Ленине ценителей, а Анна Луиза, как девушка со вкусом, естественно, не могла пройти мимо. Анна сказала, что если она не справится задачей за пять минут, то пари проиграно. Для чистоты эксперимента и с целью засвидетельствования результата пари, Анна Луиза сбегала за фотоаппаратом, и Вовка нажал кнопку секундомера на своих модных электронных часах-калькуляторе с семью мелодиями.

Подогреваемая одновременным нежеланием расстаться с гигантскими по тем временам деньгами и мечтой о семи гипсовых бюстах вождя международного пролетариата Анна Луиза подошла к Васиной кровати, стала на колени перед Васиным принципиальным местом и принялась за дело. Буквально через пару минут, Вася заворочался, из груди его вырвался хриплый стон, и Аня победоносно повернулась к замершим в ожидании зрителям. Вася лежал на боку и спал, как сражённый онейроидом психбольной, а член его жизнеутверждающе торчал параллельно полу и под острым углом к Васиному волосатому животу.

В поисках эффектного ракурса, Петровский приблизился к Васе, глядя в видоискатель фотоаппарата на живший активной самостоятельной жизнью первичный половой признак его. Анна Луиза встала с колен и жестом показала Вовке, чтоб тот повременил. Она быстро окинула взглядом стену над Васиной кроватью, на которой располагалась Васина гордость – коллекция отечественной идеологической атрибутики. Аня сняла висевший у изголовья шелковый вымпел «За коммунистическое отношение к труду» и, подумав секунду-другую, нацепила его на Васину мужскую гордость. Только тогда кивнула Вовке, который стоял в полной готовности задокументировать Пашкино полное поражение. Затвор щелкал и щелкал, и образ спящего Васи навеки запечатлевался в кристалликах бромистого серебра. Он, как герой небезызвестного произведения Ивана Баркова, представал пред зрительские очи с грузами разной тяжести, висящими на его несгибаемом, как линия Коммунистической партии, члене.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ВОЗМЕЗДИЕ

В Аниной душе расцветала вся оранжерея опытной станции Биологического Факультета, и пели четыре главных итальянских тенора. Еще бы… Поруганная женская гордость ее была отмщена, вожделенные бюсты ждали, когда для них освободится место на книжной полке новой хозяйки, а заветная баночка с пленкой разливала по Аниному телу тепло сладостного предвкушения. Медлить смысла не было, и Анна Луиза приступила к извлечению Васиного фотографического образа на свет божий. Ей никто никогда и ни в чем не отказывал, и через полчаса она уже сидела в темной кладовке, с позаимствованным у многочисленных друзей увеличителем и прочими фотографическими причиндалами. К утру все фотографии блестели глянцем и ждали своего часа, сложенные в толстенную пачку. Памятуя о вышеупомянутых многочисленных друзьях, Анна Луиза заботливо отпечатала с каждого кадра по шесть копий размером 9х12 – для друзей, и по две копии 13х18 – лично для себя и для Васи.

Первой парой была общая лекция по физике. Все двести шестьдесят химиков-первокурсников сидели с сонным видом за дубовыми партами Центральной Физической Аудитории и прилежно записывали в конспекты что-то очень интересное про прецессию гироскопа. По заверению лектора, темя была архиважная, и ее глубокое понимание имело принципиальное значение в формировании дальнейшего академического будущего первокурсников, ибо с двойкой по физике, в истории Московского Университета, на второй курс еще никто не переходил. В связи с вышеизложенным, в аудитории царила патриархальная тишина, нарушаемая лишь тихим стуком мела о линолеум доски и шуршанием переворачиваемых страниц. Студенты чинно сидели за партами, на которых выцарапывали свои монограммы еще Капица, Ландау и Термен, и вели себя подобающе, как вдруг произошло нечто подобное порыву ветра над пшеничным полем, когда колосья бегут волной вдаль. Родилась эта волна в правом углу галерки, где сидела Анна Луиза, а причиной волны явилась толстая пачка фотографий, которую Анна, как крупье колоду карт, метала вдоль гладкой дубовой поверхности в руки все более и более заинтересованных однокурсников.

Забыв о гироскопе и его драгоценной прецессии, юные хранители заветов монаха Бертольда Шварца и продолжатели дела Менделеева в его опытах по разведению алкоголя возбужденно передавали из рук в руки документальные свидетельства уникального эротического таланта Анны Луизы.

* * *

Крот не мог поверить своим глазам. В руках его было нечто несоизмеримо более ценное, чем выигрышный лотерейный билет. В руках его был билет в партер Особого Отдела Оперативного Отряда МГУ. Вернее, это был не совсем билет. Это была фотография формата 9х12, на которой святыня коммунистической идеологии в виде вымпела с портретом Ленина и надписью «За коммунистическое отношение к труду» с особым цинизмом висела на не менее цинично эрегированном детопроизводящем органе заклятого врага Крота по имени Вася Цыганов. Это было ружье, убивающее двух зайцев, два туза в прикупе на вынужденной шестерной, синица в руке и журавль там же, это было счастье!

«Аня», – вкрадчиво проворковал Крот, – «а можно мне вот эту? Она мне больше всех нравится». Продолжая наивно полагать, что Крот – это один из ее самых близких друзей, Анна Луиза не только согласилась подарить ему заветное фото, но даже дала ему то, большое, которое она напечатала специально для Васи, рассудив трезво, что она еще может напечатать сколько угодно.

Промедление было смерти подобно. Крот понимал, что этот мизер надо играть сейчас, и что командир оперотряда обязательно должен увидеть фотографию раньше, чем Вася, чтобы штандартенфюреровские кубики наконец-то засияли в Кротовых петлицах.

Была ночь и замерзающая слякоть, но Крот не мог не выполнить свой гражданский долг. В пальто, накинутом на майку, и в шлепанцах поверх связанных бабушкой шерстяных носков, Владимир Кратенко быстро приближался к двери Особого Отдела. В целях конспирации, он часто оглядывался и старался не идти по освещенным тротуарам. Не то, чтобы он боялся, что Вася, выступавший в гораздо более тяжелой весовой категории, сейчас догонит его и больно побьет, вернее, не только это… Главной причиной предельной осторожности была бесценная фотография, потерять которую Крот просто не мог. Не имел права.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ПРАВОСУДИЕ

Крот исполнил свой гражданский долг. Наутро, группенфюрер Гулечко, с лицом заботящегося только о благе страны государственного деятеля, стоял у письменного стола в кабинете декана химфака и мудрыми своими глазами наблюдал свысока за пальцами, которыми декан терзал свою опущенную седую голову. На столе, поверх статей по органической химии и черновиков приказов по факультету, лежало доказательство вопиющего в своей скабрезности и при этом совершенно антинародного безобразия, имевшего место третьего дня в общежитии имени Общежития, а попросту, фотография спящего Васи Цыганова, с вымпелом на стоящем члене. Перед столом, в кожаных с медными гвоздиками креслах,сидели в гробовой тишине зам декана по учебной работе и комсорг факультета и тоже заворожено смотрели на фотографию.

Посидев так минут несколько, они переглянулись, и наш декан Юрий Яковлевич произнес единственное слово: «Выгонять». «И всё?», – подняв глаза, бесстрастно спросил Гулечко. Декан долго и нехорошо посмотрел на него и снова молвил: «И всё. До свидания, Юрий Сергеевич». Тот окинул окружающих тяжелым и очень многозначительным взглядом, кивнул и, не произнеся больше ни слова, вышел в приемную. Оставшиеся продолжали сидеть в полном молчании, и лица их выражали досаду и растерянность. Конечно, Вася всем достаточно поднадоел своей одиозностью и академическими провалами, и поэтому давно уже ходил в основных кандидатах на отчисление, но перспектива сделать это таким образом химическое начальство совсем не радовало. Несмотря на бесспорную полезность Оперотряда, присутствующие почему-то относились к нему со смешанным чувством опаски и брезгливости.

Декан мысленно проклинал Оперотряд в полном его составе, а особенно Гулечко и ретивого Крота. В том, что Васю бы и так выгнали в эту сессию, сомнений никаких не было, согласно данным с кафедры химтехнологии, где он уже успел пару раз отличиться. Не сдал бы зачет, к сессии бы допущен не был, и все дела… Технологи, которыми, как подразделением морского десанта, строго, но справедливо командовал академик Легасов, славились своей бесчеловечностью, поэтому можно было не бояться, что Вася выскользнет и на этот раз. Так кому, собственно, нужен этот грязный секс-скандал, да еще и с политическим уклоном? Еще КГБ здесь не хватало… Декан посмотрел на соратников и тихо сказал: «Кратенко тоже нам здесь не нужен». Они переглянулись, посидели еще немного и молча разошлись восвояси. Зам декана, в поисках аморального развратника Васи отправился звонить в диско-клуб, а комсорг занялся повесткой экстренного комсомольского собрания курса.

* * *

– Уважаемые товарищи студенты, – тепло, по-отечески начал декан, – Уже второй раз в этом учебном году на нашем факультете произошло из ряда вон выходящее по гнусности своей событие. В прошлый раз, правда, многие склонны были списать имевшее место похищение ртути, в результате которого была закрыта станция метро «Пионерская», и подразделение химических войск двое суток подвергало опасности свое здоровье, убирая разлитый металл, на безответственность юности и принявшая уродливые формы любовь к химии. Сегодня мы собрались здесь, чтобы обсудить и осудить аморальный и антисоветский поступок, совершенный студентом четвертого курса, причем, совершенный глумливо и с особым цинизмом, – декан на мгновение замолчал и обвел набитую обалдело молчавшими студентами Большую Химическую Аудиторию, – поступок, который пошатнул самые основы нашего коммунистического мировоззрения. Я предоставляю слово комсоргу факультета Борису Киму.

– На повестке дня сегодняшнего внеочередного общефакультетского комсомольского собрания стоит один вопрос, – сказал Боря идеологически твердым голосом, – рассмотрение персонального дела комсомольца Василия Цыганова, который не только своим безнравственным поведением опозорил звание студента МГУ, но и надругался над нашими государственными святынями…

Далее выступил группенфюрер Гулечко с подробным повествованием о составе Васиного преступления и о несовместимости Васи, как личности, с цивилизованным социалистическим обществом. Фотографию, правда, не показывали, но ее, уже и так видело большинство присутствующих. В заключение своей речи, Гулечко снова передал слово декану. Тот произнес еще одну короткую речь, направленную на заострение чувства политической бдительности и гражданской ответственности, а потом вдруг сказал, что поступило предложение Васю из рядов студентов исключить, и поставил вопрос на голосование.

Сделал он это без особого внутреннего трепета, так как в прошлый раз, когда надо было наказывать похитителей ртути с хозяйственного двора Института Органической Химии, что на Ленинском Проспекте, всё прошло почти без эксцессов. Студенты тогда почти единогласно проголосовали за отчисление заводилы Макса Ярышева, но разделились во мнениях по поводу Виталика Еремеева, который всем казался невинной жертвой в руках злодейской судьбы. Администрация же сказала, что так будет нечестно, и что если выгонять, так обоих. На этом, собственно, и остановились, так как о том, чтобы обоих оставить, почему-то никто не подумал. Принимая во внимание вышеизложенное, декан без особых сомнений решил прибегнуть к vox populi, который, как известно, vox dei.

– Кто за исключение Василия Цыганова из рядов Ленинского Комсомола,прошу поднять руку, – сказал комсорг Боря, и лес рук вырос из молчаливого студенческого болота. Гулечко, стоявший позади справа, еле заметно улыбнулся правой стороной рта, а зам декана Трифонов важно кивнул, будто ставил кивком этим печать на резолюции народного вече.

– Кто за лишение Василия Цыганова почетного звания студента Московского Государственного Университета имени М.В. Ломоносова, прошу поднять руку, – вновь обратился к народу Боря. Декан посмотрел в зал, и под сердцем у него что-то обвалилось. Несколько рук, еле-еле поднявшихся было над головами, очень быстро опустились, притянутые магнитом общественного порицания. В президиуме образовалось некоторое смятение, начальство нервно поперешептывалось, как КВНщики во время разминки, после чего декан снова подошел к трибуне и сказал: «Очень жаль, коллеги, что вам не хватило гражданской сознательности, чтобы беспристрастно отделить личные симпатии и привязанности от главного. Мы надеялись, что вопрос, что делать с человеком, цинично поругавшим идеологические святыни нашей Родины, можно будет решить, не выходя за пределы факультета. Вы мне не оставляете другого выбора, как передать личное дело Василия Цыганова на рассмотрение ректората. Все могут быть свободны».

Владимир Алексеевич Трифонов медленно шел по коридору второго этажа, пытаясь побороть неприятное ощущение того, будто он только что совершил низость. Он, как, впрочем, и все остальные члены президиума давешнего собрания, был настолько уверен, что сознательные комсомольцы проголосуют за отчисление, что даже не подготовился морально к необходимости показать студентам университета, выпускником которого он сам являлся, что их мнение, в сущности, никого не интересует. Когда он, погруженный в мрачные думы, проходил мимо лифтов, к нему вдруг метнулось что-то круглое и мягкое и схватило за рукав. Зам декана попытался, было, высвободиться, но где там… Круглое существо держалось крепко, да еще кинулось на колени и громко разрыдалось, говоря что-то человеческим языком. И тут, приглядевшись в полумраке, Владимир Алексеевич, к ужасу своему, узнал Анну Луизу. Целуя его руку, она обливалась слезами невероятного размера и причитала: «Товарищ Трифонов, не выгоняйте его, это я виновата, он спал, он ничего не чувствовал!» Владимир Алексеевич посмотрел на нее долгим и грустным взглядом, высвободил рукав и скрылся за дубовой дверью учебной части, так и не промолвив ни слова. Замок щелкнул за спиной бездушного бюрократа, а Аня, продолжая рыдать, бросилась на запертую дверь и, сотрясаясь всем телом, сползла по ней на пол. Вокруг уже стала собираться толпа, как вдруг, наверняка по чистой случайности, сквозь неё, протолкнулись двое сержантов из пятого отделения милиции. В одночасье интересующихся снесло, как сносит ветром дым над кучкой смеси тиосульфата натрия с гидроперитом, и строгие, но предупредительные служители порядка с трудом потащили упирающуюся Анну Луизу под руки вон.

* * *

– Сссука! – удивленно прошипел санитар скорой психиатрической помощи и, косясь в угол, попятился от лежащей на кровати Анны Луизы. Там, в обломках кровати, громко мычал его напарник, нижняя челюсть которого была странным образом свернута на сторону. Он даже не мог себе представить, что двадцатилетняя карликовая толстячка, которая только что запила бутылкой водки пятьдесят таблеток эфедрина, сможет так припечатать двухметрового мужика босой ногой.Не спуская с кровати глаз, санитар сел на корточки над головой раненного и вправил вывихнутую челюсть с громким щелчком. Через несколько минут в комнату вошли еще трое, и вчетвером они запеленали уже не сопротивляющуюся жертву несчастной любви в смирительную рубашку.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

БУМЕРАНГ

Ночная Москва с девятнадцатого этажа центральной башни главного здания МГУ – удивительное зрелище. Многие даже приезжают специально и всеми правдами и неправдами проникают в строго охраняемый бастион науки, чтоб хоть одним глазком… Кроту же это все было давно неинтересно. Уже сорок третью ночь подряд он созерцал ночую столицу во всем ее великолепии, так как спал он на широких подоконниках, завернувшись в свое серое пальто от московского швейного объединения «Гигант». Уже сорок три дня он не появлялся на занятиях и не чистил зубов, так как туалетные принадлежности его остались в общежитии, а показаться там Крот боялся.

Когда неудавшийся Штирлиц Кратенко узнал о том, что пьяный Вася ходил по всему общежитию имени Общежития и громогласно заявлял каждому встречному, что теперь, когда он больше не может посвящать себя науке, единственной альтернативой для него остается поимка и убийство его, Крота, страха сначала не было. Он сейчас же подался в особый отдел и рассказал своему кумиру и духовному наставнику о сложившейся ситуации. Гулечко внимательно выслушал, помолчал немного и сказал: «Ну, ты же умный мальчик, Володя. Сам разберешься». Вот тут-то Кроту и стало ясно, что он теперь один на один со своей судьбой, как Шерлок Холмс перед смертной схваткой на краю Рейхенбахского ущелья, с той лишь разницей, что его профессором Мориарти был больной алкоголизмом, психически неуравновешенный и очень-очень сильный Вася.

В надежде, что Мориарти скоро отправится в родной Архангельск, Крот решил на время исчезнуть, но Вася, который был в друзьях с общежитским начальством, продолжал жить в своей комнате и уезжать, похоже, не собирался. Время от времени, Крот подкарауливал однокурсников с целью сбора оперативных данных. Однокурсники же, все, как один, говорили, что боевая операция по нахождению и уничтожению Крота в самом разгаре. На самом же деле, Вася перманентно пребывал в состоянии полной одурманенности всем, чем только можно было одурманиться, и о Кроте не думал, потому что не мог. Это просто студенты полностью осознали, что же произошло, и по чьей вине.

Дни шли, и снег стал таять под лучами апрельского солнца, как последние деньги в кармане Крота. Организм требовал пищи, пища стоила денег, а деньги имели свойство кончаться, особенно когда за ними не ходить в окошко на первом этаже химфака раз в месяц. Когда голод совсем одолел, Крот, наконец, отважился посетить родной факультет с целью изъятия в кассе стипендии за два месяца.Денег, однако, в кассе не дали, а сказали, что ему надо срочно зайти в учебную часть для выяснения какого-то вопроса. Оглядываясь по сторонам, Крот, с максимально допустимой в храме науки скоростью, проник на второй этаж и юркнул в учебную часть.

Выходил он оттуда на прямых ногах, смотря прямо перед собой и сжимая в руке университетский бланк с машинописным текстом и печатью. Окончательный смысл фразы «отчислен в связи с систематическими пропусками занятий по Истории КПСС» пока еще не поддавался полному осмыслению, но главная идея ему уже была ясна, – он не стал Штирлицем и перестал быть студентом. И, что самое пугающее, он скоро станет солдатом, как Вася Цыганов и, может даже,попадет с ним в одну часть. Колени Крота подогнулись.

ЭПИЛОГ

Анна Луиза провела в Кащенко сорок пять дней. Она рассказывала об этом вернувшимся с занятий многочисленным друзьям взахлеб, как второклассник рассказывает о субботе в Парке Культуры – о двадцати соседках по палате, о старушке, которая будила всех в пять утра криком «девчата, вставайте, пора коров доить!», о непривычной больничной еде и, как о самом страшном, о полном отсутствии мужчин в отделении. Впечатления настолько переполняли ее, что она не вспоминала о Васе, и утренний разговор с Трифоновым о необходимости отдохнуть годик на родине, а потом вернуться и начать второй семестр сначала, совсем не вызывал противопоказанных психиатром отрицательных эмоций.

По какому-то мудреному соглашению с Коммунистической Партией Уругвая, МГУ раз в год обязывался предоставить Анне Луизе билет в любую точку земного шара, куда летает Аэрофлот. Поэтому, ее желание отправиться в Швецию вместо Аргентины было воспринято начальством с энтузиазмом – еще бы, билет стоил в три раза дешевле. Анну проводили всем общежитием, выпили, как следует, поплакали на прощание и вернулись к своим цепным реакциям, материалам съездов и дифференциальным уравнениям. Аня же взяла свой крохотный чемоданчик и сказала таксисту, – «Шеф, в Шереметьево 2!», – а потом, повернувшись, – «До встречи в следующем году!» и исчезла в тумане над Ломоносовским Проспектом.

Через два дня я возвращался после шести часов математического анализа и остановился в холле общежития имени Общежития Студентов-химиков Имени Монаха Бертольда Шварца, в полной уверенности, что разум мой помутился от исследования свойств функции с четырьмя экстремумами. Передо мной на диванчике сидела Анна Луиза собственной персоной.

–  Аня, ты решила не брать академотпуск? – спросил я. Она встала, по своей привычке, стремительно и посмотрела на меня снизу вверх.

–  Ты представляешь, они такие расисты, эти шведы! Иммиграционный полицейский спросил меня, зачем я прилетела в Стокгольм, а, когда я сказала, что подработать, поставил мне в паспорт штамп “ENTRY DENIED” и дальше в Швецию не пустил. Они мне даже оплатили обратный билет первым классом в Москву, – Анна подавила дрожь в подбородке, – зато икры черной наелась на обратном пути!

Потом она рассказала мне, что завтра летит в Аргентину и что обязательно вернется. Она улетела и не вернулась. Проклятые шведы…

Rolex

ROLEX
OYSTER PERPETUAL DATE
SUBMARINER
SUPERLATIVE CHRONOMETER OFFICIALLY CERTIFIED

Морская байка

…Проникновенье наше по планете Особенно заметно вдалеке.
В общественном парижском туалете Есть надписи на русском языке.

В.С. Высоцкий

ГЛАВА ПЕРВАЯ

После двенадцатичасового стояния на рейде, рыболовецкий траулер «Мурманск» наконец-то получил разрешение пришвартоваться в доке. Ремонт предстоял мелкий, но, поскольку, не совсем было понятно, кто и как за него будет платить, все понимали, что на ближайшие три дня разбирательств между начальством Бергенского порта и родным пароходством, Норвегия станет их родным домом.

Пока суть да дело – причалили, продемонстрировали полную готовность сотрудничать с местной таможней и в томительном ожидании разбрелись по кораблю. За полтора месяца довольно безрезультатных плаваний в тумане между айсбергами все, натурально, изнемогали от желания сойти на берег. Учитывая же, что берег этот оказался с видом не на Северный Ледовитый Океан, а на идеологически неправильную, но до неприличного богатую и гостеприимную Норвегию, желание это было просто нестерпимым.

Команда бесцельно слонялась по палубе, матросы, как бы случайно, регулярно оказывались рядом с радиорубкой. Боцман, для порядку, время от времени покрикивал, чтоб, мол, занялись делом, но особо не тиранствовал, так как сам был весь в сладком предвкушении интересной коммерческой операции и последующей скорой встречи с одной давней знакомой.

Два часа трепетного ожидания директив от начальства с Родины наконец увенчались успехом. Директивы изволили прибыть. Согласно им, команде надлежало немедленно приступить к подготовке судна к ремонту, который начнется только послезавтра, после перевода денег на расчетный счет порта города Бергена. Это следовало понимать так, что до завтрашнего полудня на борту делать было совершенно нечего, и команда была предоставлена сама себе и, разумеется, прелестям западного образа жизни.

С чувством благодарности к судьбе, моряки заторопились к трапу. У каждого на берегу были очень важные дела, не терпящие отлагательства, и каждый решал их в меру своего могущества. Боцмана, например, уже ждала машина у проходной порта, а менее удачливым остальным членам экипажа пришлось экономить пешком. Не смотря на ожидавшую машину, боцман не спешил. По- хозяйски он поправил тент на правой кормовой шлюпке, окинул взором своим опустевшую верхнюю палубу, поправил на плече огромный мешок и, улыбнувшись чему-то своему, ступил на трап. Всё в жизни его было замечательно. За спиной, в мешке, покоился переносной радиолокатор со шлюпки, а мысль, что вскорости мудрёный этот навигационный прибор станет участником комбинации «товар – деньги», настраивала боцмана, который был её автором и главным участником, на уютный и радостный лад.

Вышеупомянутая комбинация была воплощена в жизнь тут же в порту, в парусной гавани, за сухим доком. Сделка была обговорена заранее, еще когда «Мурманск» стоял на рейде в ожидании милости портовых властей. Боцман относился к тому сорту людей, у которых полезные знакомые нашлись бы и в одиночной камере, попади они, паче чаяния, туда. В Бергене же людей было значительно больше, чем в одиночной камере, и уж, конечно, среди них были и полезные знакомые боцмана. Поскольку боцман был человеком участливым и любил помогать окружающим, он не смог отказать одному из своих полезных знакомых в скромной просьбе, тем более, что просьба эта была высказана в очень вежливой и привлекательной форме – тысяч на десять фунтов стерлингов, в зависимости от технических характеристик и состояния предмета просьбы, который-то и лежал в мешке за спиной. Полезному знакомому локатор понравился. Сердечно поблагодарив боцмана, полезный знакомый удалился в направлении своей яхты с целью установки на ней вновь приобретённого оборудования, а боцман, ещё раз пересчитав и заботливо запрятав в карман бушлата сердечную благодарность, заспешил к машине.

Давняя знакомая быстро вела машину к заветному месту, пленительно посматривая на боцмана. Тот млел под взглядами и крепко держался за правую коленку давней знакомой. Был ранний вечер. Мимо знакомо мелькали дорожные указатели, фонари, витрины, солнце уже почти село, окрасив небо и море в самые невероятные тона, а сердечная благодарность приятно оттягивала внутренний карман. Всё это, в совокупности с внешними данными давней знакомой, порождало в боцмане совершенно странные и неожиданные порывы. Ему вдруг нестерпимо захотелось повести давнюю знакомую в ювелирный магазин. Будучи человеком простым и конкретным, как морской устав, боцман незамедлительно объявил о своём желании. Не заставляя упрашивать себя, давняя знакомая моментально изменила направление движения, даже не поинтересовавшись, зачем им надо в ювелирный магазин. Боцману стало приятно. Он не любил, когда к нему лезли с расспросами. По долгу службы он сам привык их задавать, и на судне это все знали и уважали. Кулаки у боцмана были тяжелые, а в открытом море ни скрыться от них, ни милицию вызвать не было никакой возможности.

Проникшись пониманием и деликатным поведением давней знакомой, боцман решил подарить ей что-нибудь скромное, но запоминающееся, например кольцо с бриллиантом в три карата. Он прикрыл глаза и стал представлять себе, как давняя знакомая восхищенно и преданно смотрит на него и, дрожащей от счастья рукой, пытается надеть кольцо на безымянный палец…

Возле ювелирного к возлюбленным подскочил гарсон в фуражке и красной ливрее, проворно открыл двери, сел в их машину и куда-то укатил. Конечно, первым желанием боцмана, не привыкшего к буржуазным штучкам, было погнаться за машиной, выволочь похитителя за волосы через окно и набить ему морду. Справедливости ради, надо отметить, что боцману всё время хотелось кому-то набить морду. Но, увидев, что давняя знакомая не проявляет признаков беспокойства, он успокоился, вспомнил, что такое он уже видел пару раз в дорогих ночных клубах, когда ходил туда смотреть стриптиз, и с достоинством направил свои стопы по направлению к предупредительно открытой ещё одним гарсоном двери.

Внутреннее убранство магазина роскошью своей напоминало вестибюль Министерства Водного Транспорта, с той лишь разницей, что всё можно было потрогать, а многое даже купить. Обстановка создавала в душе боцмана некую приподнятость, и гордость пробуждалась в нем от тяжести во внутреннем кармане бушлата. Учтивый продавец (хоть название это и не вязалось с шикарным видом его носителя, более уместного слова боцман придумать не смог) увлек боцмана и вожделенно на него смотрящую давнюю знакомую в бриллиантовый отдел. Очень быстро выбрав побрякушку, а, вернее, последовав в указанном пальцем давней знакомой направлении, боцман непринужденно, будто делал это раз по пять на дню, достал из кармана пресс, отслюнявил две с половиной штуки, расписался в какой-то бумажке, напоминающей по виду почетную грамоту, и развернулся, чтоб удостовериться, все ли на них смотрят. Но тут боцман увидел нечто такое, что немедленно заставило его позабыть о произведенном на общественность впечатлении. Поражая воображение, блистая во все стороны золотом, полированной сталью и бриллиантами, на противоположной стене красовались сотни самых разнообразных наручных и карманных, мужских и женских часов всех мыслимых разновидностей. А меж ними в центре красовалась здоровенная золотая корона и слово “ROLEX” под ней. Слово это боцману нравилось давно. Было оно каким-то таким круглым, шевелящимся и мужественным. Кроме того, любимый киногерой боцмана Джеймс Бонд постоянно выходил из угрожающих его жизни ситуаций при помощи всяких шпионских устройств, спрятанных в таких вот именно часах. Боцман вдруг понял, чего ему надо в жизни. Он шагнул к прилавку и ткнул пальцем в часы, точь-в-точь такие, в каких бесстрашный и элегантный агент 007 боролся с безжалостной и преступной негритянской языческой сектой. Цена в четыре тысячи восемьсот двадцать два фунта стерлингов нисколько не смутила боцмана, более того, милостиво позволив продавцу надеть ему на руку сей флагман швейцарской часовой промышленности, он почувствовал себя ничуть не менее модным и неотразимым, чем суперагент на службе Её Величества. Название же часов – “Submariner” – льстило ему и навевало приятные воспоминания о днях срочной службы на подлодке, где был он старшиной первой статьи в должности оператора торпедной установки.

Черный сверкающий циферблат, маленькая корона, легендарная плавно бегущая секундная стрелка и тяжелый браслет зачаровывали и создавали ощущение незыблемости счастья и уверенности в завтрашнем дне. Боцман то и дело крутил колёсико таймера и с наслаждением прислушивался к мягкому пощелкиванию собачки ограничителя. Даже предаваясь тому, зачем он, собственно, и приехал на квартиру к давней знакомой, он то и дело поглядывал украдкой на часы, удивляясь тому, что стрелки и разметка на циферблате упорно продолжают светится. Давняя знакомая чувствовала всем своим дамским естеством, что что-то не так, но понять не могла. Она нервничала, несколько раз пыталась прекратить безобразие и выяснить всё начистоту, но боцмана это не волновало. Он был счастлив.

Наутро боцман глянул на часы и заспешил на корабль. Давняя знакомая, поджав губы, везла его к порту и вызывающе молчала. Но боцману было наплевать. Как завороженный, он неотрывно следил за бесконечным движением белого кружка секундной стрелки. Даже не посмотрев на готовую разрыдаться давнюю знакомую, боцман холодно чмокнул её в щеку и широким флотским шагом направился к «Мурманску».

На баке матросы хвастались покупками. У каждого было что показать, и делалось это охотно и по-дружески. То и дело слышались одобрительные возгласы и смех, а иногда все даже восхищенно затихали. Вот именно такое затишье и образовалось, когда подошедший боцман, стараясь вести себя как ни в чем не бывало, оголил своё левое запястье. «Ух ты… Сколько стоит?» – спросил кто-то с завистью. «Десять штук баксов», – соврал боцман. «Где ж ты столько взял, Семёныч?» – недоверчиво спросил помощник машиниста, новенький в команде и ещё не знавший правил этикета в общении с некоторыми членами экипажа, и немедленно осекся под тяжелым взглядом боцмана. «Бабушка в наследство оставила», – с издевкой сказал не любивший лишних вопросов обладатель сокровища и, преисполненный достоинства, повернулся к остальным, готовый отвечать на вопросы приятные.

–  А чё они такие дорогие?

–  А что они могут?

–  Это что, как у Джеймса Бонда?

Часы пошли по рукам. Боцман снисходительно и терпеливо объяснял неграмотным, что, мол, автоматика, ручная работа, хронометр, сапфир вместо стекла, что на триста метров можно с ними под воду нырять, что корпус твердый, как сейф у капитана в каюте – хоть гвозди забивай. А что если с ними случится чего в течение пяти лет, так сразу заменят. «Это Вам не на холодильник «Минск» гарантия», – пояснил гордый боцман. Матросы слушали с открытыми ртами. «Смотрите», – торжествующе сказал герой дня, и с размаху бросил часы на железную палубу. Непроизвольный вздох вырвался из грудных клеток перепуганных зрителей. Все сгрудились над часами в ожидании самого страшного. На полированном стальном корпусе не было ни царапинки, а часы тикали себе спокойненько, как будто ничего не произошло. «Несите воду!» – крикнул азартно боцман.

Продержав несчастные часы в ведре с водой минут пять, боцман торжествующе достал их, отряхнул и любовно защелкнул браслет на запястье. Привлеченный шумом и с интересом наблюдавший зрелище старпом взял боцмана за руку, посмотрел на часы и сказал: «Да-а, впечатляет… Только, что ведро? Тут написано, что тысячу футов выдержат. Вот, если бы на дно их…» Боцман не мог стерпеть, чтоб кто-то усомнился в достопримечательностях его сокровища. Но, поскольку старпом был начальством, обычным методом боцман решать вопрос не стал, а скомандовал принести лот. Поскольку всем не терпелось увидеть продолжение боевых испытаний, лот немедленно нашелся, часы привязали и бросили за борт. Глубина была сорок шесть футов, и на этом решили успокоится и корабль на рейд не выводить, справедливо рассудив, что где сорок шесть, там и триста. Через полчаса научный эксперимент решили прекратить, так как всем стало холодно и скучно. Лот вытравили и подвергли подопытные часы тщательному осмотру. Смотреть, по большому счету, было не на что. Часы себе спокойно шли, как и раньше, морская вода, похоже, не оказала на них никакого влияния.

Молча сгрудившись вокруг боцмана, матросы неловко топтались, ибо идей больше не было, часы не проявляли ни малейшего признака усталости, а что делать с ними дальше, никто не знал. Вдруг с левого борта густо загудело. Все машинально вздрогнули и повернули головы. Мимо величественно шел портовый буксир со здоровенной английской баржей. Из гудка его вырывалась густая струя пара. «В чайник их!» – раздался радостный крик, – «Вскипятить, чтоб пар пошел!». Все всё поняли. Кок, гордый своим рацпредложением, побежал на камбуз ставить чайник, а возбуждённые экспериментаторы, во главе с боцманом, направились вослед. На камбузе часы бросили в чайник и затаились в ожидании. Самый дремучий и необразованный дизелист Васька сказал, что готов заспорить на две ночных вахты, что часы издохнут. Все немедленно стали заключать пари, а боцман стоял у плиты и улыбался. Он был совершенно счастлив. «Что они понимают, несчастные? Им бы только пива нажраться на халяву, или в кабаке на баб голых посмотреть…» – рассеянно думал боцман, смотря на кипящий чайник. Он был совершенно уверен, что часы не подведут.

Когда вода почти выкипела, кок подхватил часы вилкой и бросил их в ведро с холодной водой. Со словами, – «Сейчас посмотрим, можно ли в них на Солнце летать», – боцман полез в ведро. Часы шли. По предложению изобретательного старпома, все пошли на мостик – сверять подопытные часы с корабельным хронометром. Боцман осторожно открыл деревянный ящичек и положил часы на откинутую крышку. Секундные стрелки обоих часов синхронно и элегантно, как Роднина и Зайцев, бежали по кругу. Проигравшие пари разочаровано отступили. И вдруг боцман заметил, что взору его мешают три крохотные капельки, нахально расположившиеся прямо над циферблатом. Боцман попытался смахнуть их, но капельки не поддавались. Они были внутри. В животе у боцмана похолодело и сердце забилось сильно-сильно, словно пытаясь ходом своим догнать маятник патентованного механизма, который, как выяснилось, был не так уж надежно запрятан в не менее патентованном герметическом корпусе. Дело даже было не в деньгах, ибо деньги, как известно, пыль, а в ненадежности и эфемерности идеалов, подпирающих широкую душу боцмана, как три кита, держащие на спинах своих огромную черепаху, на панцире у которой, в далёком северном порту, на мостике рыболовецкого траулера «Мурманск» стоял несчастный боцман и горестно созерцал предательские капельки на внутренней поверхности своих водонепроницаемых чудо – часов.

«Абзац твоему будильнику», – с чувством глубокого морального удовлетворения проговорил старпом – лучшего случая проучить наглого боцмана представиться просто не могло. «У них в Швейцарии и моря-то нет, где им часы на водонепроницаемость проверять?» – продолжал он развивать свою мысль. «Ты вот что, Семёныч, сходи в тот магазин, попроси, может, они хоть половину бабок вернут», – с деланным сочувствием добавил старпом, который про гарантию ничего не знал и думал, что этим своим советом он вгонит заключительную торпеду в уже идущий ко дну корабль надежды боцмана. Но реакция на эти слова оказалась далекой от старпомовых ожиданий. Лицо боцмана вдруг стало таким, словно в полузатопленном трюме его вдруг заработала аварийная помпа. Забыв про пари, матросы с интересом наблюдали за развитием морского боя. Будто шлюз аппарата глубинного бомбометания открылся борт боцманского бушлата, и оттуда плеснул боевым зарядом сертификат десятилетней гарантии. На старпома было жалко смотреть. Похоже, ему повредило систему аварийного всплытия. Поставив машинный телеграф на самый малый вперед, боцман торжественно проплыл мимо останков вражеской субмарины и удалился за горизонтом дверного проёма.

Не теряя времени, боцман соскочил на пристань и зашагал к стоянке такси у здания морского вокзала. Через десять минут, возмущенный боцман стоял у прилавка ювелирного магазина и угрожающе смотрел сверху вниз на самого главного продавца. Собравшаяся толпа зевак с огромным интересом наблюдала за действиями боцмана. В одной руке, находящейся в опасной близости от лица собеседника, он держал часы, а в другой – гарантию. Изо рта его сыпался ураган слов на смеси русского и английского языков, из которого перепуганный продавец понял, что боцман, решив утром окунуться в океане, прыгнул с кормы в воду, а часы, естественно не снял, так как был обманным путем убежден каким-то сухопутным щенком в смокинге и бабочке, непонятно за что получающим зарплату в этом магазине, что часы водонепроницаемые. В результате купания выяснилось, что это всё буржуйская ложь, что часы – дешёвка, а магазин ихний ювелирный хуже портовой свалки. Увидев слабину в глазах сухопутного иностранца, боцман от артподготовке перешел ко второй части боевой операции – взятию корабля противника на абордаж. Не давая противнику опомниться, он потребовал бабки назад, а часы поменять на новые, но чтоб теперь без дураков, а то он сейчас же пойдет на телестудию рассказывать, как в Бергене жулики – ювелиры обманывают иностранных моряков.

Половина сказанного была произнесена по-русски, и неграмотный иностранец уловил только общее содержание, но поскольку это самое общее содержание было довольно простым по сути, дело ему представлялось вполне урегулируемым, хотя и необычным. Деньги в придачу к часам, конечно, отдавать не хотелось, но престиж фирмы был дороже денег, и ювелир, радушно улыбнувшись боцману, снял с полочки точно такие же часы и, как и в прошлый раз, сам надел их всё ещё дрожащему от справедливого негодования боцману на руку. После этого, он громко, чтобы слышали покупатели, извинился перед пострадавшим и отсчитал ему пачку купюр. Боцман от неожиданности даже успокоился. Он был готов крушить, клеймить и разоблачать, он чувствовал себя капитаном флагманского линкора, ведущего свою флотилию по следам отступающего противника, а тут на тебе… Положив деньги в карман, победитель побродил вдоль прилавков и уже было направился к выходу, как тут к нему подошел какой-то новый совсем седой иностранец, представился по-английски владельцем магазина и очень вежливо предложил зайти к нему в кабинет. Артиллеристские расчеты башенных орудий боцмана снова приготовились к бою. Идя по коридору, он обдумывал план предстоящего сражения и для себя решил, что бабки может он и отдаст, но часы – ни за что.

Против всех ожиданий, боя в кабинете не состоялось. Там хозяин усадил боцмана на диван, предложил ему коньяку и сигару и только после того, как тот насладился халявой в полной мере сказал ему доверительно, что дело сделано, и никто ничего забирать у боцмана не будет, но истории он не верит. Увидев на лице боцмана выражение оскорблённой добродетели, он пояснил, что во-первых, в Норвегии в ноябре никто в океане не купается, а во-вторых, даже если бы и купался, то из всего, что могло произойти, последним, после падения неба в океан, ROLEX пропустил бы в себя воду. Боцман снова почувствовал себя героем дня. Снисходительно посмотрев на этого сухопутного старикашку, который даже не мог, наверное, отличить бушприта от брамселя, он вдруг пожалел его. Боцману, как давеча, остро захотелось сделать что-то благородно-широкое. И он, как на духу, выложил старику в мельчайших деталях и подробностях, каким изуверским испытаниям было подвергнуто его вчерашнее приобретение. После этого, он покровительственно похлопал лоха-иностранца по спине и с поющей душой покинул поле брани. На корабле боцмана встречали, как победителя. Когда, после починки, шли домой, история с часами была главной темой для разговора, и боцман потерял счет тому, сколько раз, кому и в каких вариациях он эту историю пересказал.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Через два месяца после памятных событий, в порту Бергена пришвартовался малый танкер-сухогруз «Алиот» с грузом подсолнечного масла. Стоянка предстояла недолгая, и, поэтому, моряки, не теряя ни минуты направились по известному теперь каждому моряку торгового флота России адресу – за «ролексами». Окрылённые предчувствием легкой наживы, шли они, подставляя мужественные лица свои встречному ветру, и, казалось, ничего не могло остановить их на пути к заветной мечте. Возбужденные и запыхавшиеся от быстрой ходьбы, они остановились перед входом в магазин, где, по рассказам соотечественников, бесплатно раздавали «ролексы» и уже готовы были войти в открытые швейцаром двери, как один сказал вдруг безнадежным голосом: «Смотрите…» Повернув головы в указанном направлении, матросы увидели на стекле витрины плакат. Конкретно и лаконично, как принято у северных народов там было написано большими буквами по-русски:

ПРОСЬБА ЧАСЫ НЕ КИПЯТИТЬ

Ираклий Шанидзе
4 января 1999 года

Костюм

Чикагская быль

Немного странное и будоражащее воображение название “Диван” эта улица на окраине Чикаго получила не от иммигрантов из России, в изобилии на ней проживающих, а, совсем наоборот, от местных аборигенов. Эти самые аборигены так, на свой манер, произносят благородное английское слово “Devon”. Но им-то, аборигенам, невдомёк, что для русского человека диван – это не просто так. Диван для русского человека – это центр бизнеса и культуры, а также место приятного времяпрепровождения. Наверно, поэтому многонациональный русскоязычный люд избрал улицу с таким названием для привычных ему дел. На Диване для русских есть всё. Иммиграционные конторы, продуктовые магазины с ассортиментом Елисеевского в лето московской Олимпиады, аптеки, рестораны. Для эстетов – книжные магазины, видеопрокаты и, конечно, кафе “Аркадия”, стилизованное под общепитовскую столовку с холодными шницелями в витрине и размалёванной официанткой в несвежем переднике и мокрой тряпкой неопределенного цвета в руке.

Трудно представить себе, чего не было на Диване. Но представьте, не было! Эти чем-то была грузинская пекарня. Может кому хачапури, лаваш или, к примеру, лабиани и сто лет не нужны, но Дато был не из тех. Дато, как и любой настоящий грузин, без лаваша не мог сесть за стол. Хотя, сесть, впрочем, мог бы, но приступить к трапезе – увольте. Это всё равно, что лечь в постель, без блондинки. Лечь можно, а дальше будет то же самое, что обед без лаваша. И Дато понимал, что дальше так жить нельзя. Ещё, как бывший советский гражданин, он понимал, что нельзя сидеть и ждать милости от природы. И он решил не ждать. Он решил открыть настоящую грузинскую пекарню – с печкой-колодцем, с вывеской по-грузински, а чтоб было совсем уж по-взрослому, решил выписать из Грузии настоящего пекаря.

Пекаря звали Бесо. Был он великолепен. Высокий, красивый, с усами, да ещё, в придачу, потомственный князь. Встречали Бесо в Чикаго, как родного. Его провели по всему Дивану, а потом торжественно внесли на руках в пекарню. Вечером в ресторане “Тбилиси” в честь Бесо был дан умопомрачительный банкет, а когда гости разошлись, Дато подарил Бесо костюм. Вполне логично, что не каждый костюм может служить знаком уважения грузинскому князю. Понимая ответственность ситуации, Дато постарался не ударить в грязь лицом. Поэтому, костюм был от Версаче. Бесо он сразу понравился – сидел ладно, да и с первого взгляда было ясно, что пошит он был не на Первой Московской швейной фабрике. А уж когда объяснили, кто такой Версаче и кому он шил наряды, Бесо даже растрогался.

Бесо был настоящим профессионалом. Национальные хлебобулочные изделия выходили из его рук сотнями и тысячами в день и немедленно съедались жителями Дивана, которые быстро поняли, что затея Дато – это не просто шовинистическая прихоть, а ценное и вкусное начинание, а если американцы не понимают, так сами виноваты. Пусть давятся своим поролоновым хлебом из супермаркета. Дело у Дато пошло – любо-дорого взглянуть. За гастрономическими шедеврами Бесо очередь занималась за полчаса до открытия, а в условиях свободного рынка, надо сказать, очередь можно было увидеть только в государственное учреждение, или ювелирный магазин. Но это было так, пока за дело не взялся Бесо.

Бесо теперь знали все. Когда он, после работы скинув рабочую одежду и приняв душ, шел по Дивану в модном своем костюме, все узнавали его, жали руки, спрашивали, как на Родине, и, конечно, хвалили костюм. Бесо тогда объяснял: “Это мине Версаче пашил. Он мине, как брат”.

И всё шло своим чередом. Бесо без устали пёк хлеб и хачапури, благодарные жители Дивана и окрестностей щедро меняли свои кровно заработанные твердые и свободно-конвертируемые доллары на мягкую, как пух под крылом гусёнка, продукцию потомка древнего рода, а Дато, соответственно, богател. Идиллия продолжалась до того дня, когда весь мир потрясла страшная новость о том, что Версаче, великий модельер и названый брат Бесо, пал от пули маньяка на мраморной лестнице своего особняка в далёкой Флориде. Услышав об этом, Бесо почернел от горя. Он перестал улыбаться и всё время, переставляя подносы с тестом, или заглядывая в печь, горестно причитал в полголоса по-грузински.

Вечером того же дня Бесо, разбитый страшным известием, возвращался домой. На углу Дивана и улицы Моцарта, покорно ожидая возможности пересечь перекресток, Бесо сначала и не обратил внимания на пытавшегося с ним заговорить старика. Но старик был упорен. Этот старик, надо сказать, славился своим упорством и, вообще, был личностью в своем роде примечательной. Звали его Шурик Паваротти. Своё прозвище он получил нескольго лет назад, когда невзначай признался, что ставил знаменитому тенору голос. Шурик, по его словам, был талантлив не только в музыке. Время от времени он потрясал воображение собеседников воспоминаниями о том, как он учил Левитана рисовать, вместе с Дюком закладывал родную Одессу, участвовал в написании Апрельских тезисов, подсказал Попову идею беспроволочной связи и, даже, представьте, в ранней молодости помогал Сизифу катить камень. Один раз, когда речь зашла о племени Масаев, которые ходят с копьем на льва, он даже было начал говорить о том, что раньше он был Масаем, но осёкся под ошеломлёнными взглядами слушателей.

Только после того, как Шурик третий раз дернул Бесо за рукав пиджака, тот пришел в себя.

  • Бесо! На Вам, таки лица нет. Или шо в семье? – участливо произнес Шурик.
  • Э-э-э, нэ спрашивай. Какой-то шакал убил Версаче. Он мине бил, как брат, – горько покачал головой Бесо.
  • Версаче? Шо Ви говорите?! Шо, прям совсем убил? А ведь мы с ним делали коллекцию для принцессы Дианы, представляете?
  • Он мине кастюм пашил, – успел вставить Бесо.
  • Шо Ви говорите? Вот этот костюм? Бесо, не убивайтесь так, это повредит на ваши нервы. Шо мы здесь все тогда будем без Вас делать? К тому же, это Версаче был голубой, пусть земля ему будет пухом.
  • Как голубой? Я же видел, нармалный, белый весь.
  • Ой, Бесо, шоб я так жил, ви шо не знаете, шо такое голубой? Так слушайте мне сюда, голубой – это который это… И  Шурик красноречивым жестом показал, что такое голубой.

Глаза Бесо налились кровью. Он схватил Шурика за грудки и поднял над землей.

  • Сам ты пидар! Он мине, как брат, он мине кастюм пашил! – с чувством сказал Бесо, – Пасматри на себе! Уже седой весь, а на хароший человек такой вещь гаваришь!
  • Бесо, ну шо Вы! Я Вас так уважаю! Или я когда-нибудь в своей жизни соврал, кроме как жене? Вы меня лучше поставьте обратно и спросите у людей, или Версаче гомосексуалист.

Бесо поставил старика на землю. В полном смятении он обвел взглядом собравшихся зевак и хипло спросил: “Пидар?” Все зрители опустили глаза. Кто потрусливее не хотел повиснуть, как Шурик, в могучих руках пекаря, а кто с пониманием, не хотели ещё больше раздавить Бесо известием, что, таки да, пидар. Но Бесо всё понял. Пробормотав “шени траки могитхан”, он, сам не свой, побрел к винному магазину.

Дома, выпив в одиночестве пол-бутылки Смирновской, Бесо снял костюм и разорвал его в мелкие клочья. Потом он допил остальное и забылся тяжелым сном. Наутро Бесо собрал то, что было когда-то предметом его гордости и символом уважения диванной общественности к его персоне, он решительно двинул в пекарню. Там, открыв пинком дверь, он швырнул эти самые клочья в лицо ничего не понимающему Дато и, глотая слезы, крикнул: “Я думал ты мине брат! Я тебе любил, я тебе уважал, я за тебя задушил би любой, кто плохо би про тебе подумал! А ты решил у тебе чувство юмора, да? Одел мине в кастюм пидара? Я князь, а ты сдэлал, чтоби на мне вся Самтреди смеялся?”

На прощание Бесо плюнул в печь и уехал в Грузию. Дато потратил недельную выручку на телефонные переговоры с Самтреди, пытаясь убедить Бесо вернуться. Но не смог. Есть вещи, которые не прощаются. Есть вещи, которых не купишь за деньги. Есть пословица – не плюй в колодец – вылетит, не поймаешь. И есть Диван, на котором теперь хачапури по вкусу напоминают воблу, а лаваш удобно подкладывать под ножку стола на неровном полу. Прости нас, Бесо!

Эльвира

–  …Слава тебе господи, я уж думала, что с какими-нибудь ветеранами гражданской поедем. Ну, как тебе эти два мальчика?

–  Ничё так… По фирме одеты, Dunhill курят. Похоже, упакованные. Можно позабавиться.

–  А если это фарцовщики, или блатные?

–  Да не похоже. Где ты видела, чтобы блатные про Ленком базарили?

–  Наверное… Давай тогда…

–  Ты чё скучная такая? Если воспитанные мальчики, то в вагон-ресторан сводят,
может еще что выгорит.

–  Типа, в тамбуре поцеловаться?

–  Ладно, подкалывать, с этими можно и поцеловаться. У них, от поцелуев, мигом
кошельки раскроются, а ты еще и удовольствие получишь.

–  А потом что? Когда в Донецк приедем?

–  Соскочим, да и всё. Главное -это первой предложить свой телефон, тогда они допрут, что номерок лажовый, только, когда позвонят.

–  Да ну, как-то… Не знаю…

–  Ой, да прекрати ты! Тоже, комсомолка выискалась. Ну, ты какого берешь? Который с голубыми глазами?

–  Да ну, он носатый какой-то… Не знаю… А тебе, небось, длинный?

–  Хм… Длинный… Да, мне, пожалуй, длинный.

–  Ну, тогда ладно. Какая разница, если, все равно, на одну ночь знакомство…

–  Элька, ты настоящая подруга! Давай, когда длинный курить пойдет, я за ним, а ты в купе начинай, потом поменяемся.

–  А если они вместе ходить будут все время?

–  Ты мне поверь, хоть раз, но один из них пойдет один. Думаешь, им самим поближе познакомиться не хочется? А, может, и меняться не придется, если они друг при друге целоваться не застремаются. Тогда мы наверх полезем, а вы внизу, лады?

Я стоял у приоткрытой двери купе и кипел от праведного возмущения. Даже тот факт, что буквально минуту назад, очень похожая беседа состоялась в тамбуре между моим длинным другом Димой и, непосредственно, мной, нисколько это самое возмущение не делал менее праведным и кипящим. Более того, разговор двух девушек, которых мы впервые увидели на Курском вокзале, в нашем купе, казался мне вдвойне гадким потому, что мы с Димой, как приличные люди, думали только о большой и чистой любви и на их личное богатство не посягали.

С глубокого детства своего, я считал, что девочки не такие. Мне казалось, что они всегда ведут себя прилично, слушаются родителей, не пишут левой рукой, не ходят домой по грязи, а, совсем наоборот, всегда идут в белых колготках по сухому тротуару с собранным с вечера портфелем. Я был полностью уверен, что они всегда делают уроки, учатся на одни пятерки и только и делают, что занимаются соблюдением правил хорошего тона. Как потом жизнь не пыталась убедить меня в, мягко говоря, не совсем окончательной правильности этих представлений, всякий раз, встречая прекрасную незнакомку, я ожидал, что все будет так, как мне виделось тогда, много лет назад. Вот и сейчас… Очень хорошо изучив, за время многократных путешествий по маршруту Москва-Донецк, какого сорта попутчики обычно попадаются в мягких вагонах скорого поезда «Донбасс», я был приятно удивлен появлению в нашем купе двух юных очаровательниц интеллигентного вида. Мы очень цивилизованно познакомились, потом Дима, который на полметра выше меня, помог девушкам, оказавшимся Оксаной и Эльвирой, засунуть их громадные чемоданы на багажную полку. Я же, чтобы не ударить в грязь лицом, уступил свое нижнее место рыжей Эльвире, про которую мне сразу подумалось что-то, навевающее ассоциации одновременно сродни землетрясению и урагану.

Чтобы заинтриговать попутчиц, мы с Димой пообсуждали с полчасика творчество Луиса Бунюэля и репертуар Ленкома, потом украдкой переглянулись и пошли в тамбур улучшать финансовое благополучие компании Reynolds Tobacco. Там я сообщил своему ближайшему другу и сокурснику об общем направлении мыслей по поводу рыжей студентки Суриковского Училища (по её словам), а он мне, соответственно, о его соображениях на предмет особенностей строения фигуры и модности прикида якобы студентки Экономического факультета Московского Института Стали и Сплавов. Как люди, привыкшие рассуждать трезво и уважающие женское мнение, мы не стали решать, кому какая судьба, потому что неизвестно, что творится в голове будущего светила советской экономической науке, и по ком стучит сердце рыжей художницы. Определившись в плане стратегии и тактики предстоящей операции, мы разделились. Чтобы не вызвать подозрений, я пошел в купе первым, а Дима должен был присоединиться через пару минут.

* * *

–  Ты чего вернулся? Ты ж в купе должен сидеть, принцессам по ушам ездить!

–  Дима, ты погоди бросаться на амбразуру, тут такое дело…

–  Какое, блин, дело?! Вот уж не ожидал… Тоже мне, Казанова!

–  Да не мети ты пургу, послушай! Я уж готов был в купе зайти, а там дверь приоткрыта, на защелке, знаешь? Я только сунулся, а избранницы там во весь голос свои маневры планируют.

–  Ну и?

–  Ну, я и это… повременил. Ты понял, они там нас уже распределили, одна у них неясность, поведемся ли мы друг при друге ураганить, или придется парами в тамбуре дежурить.

–  А кому кто? – сразу оживился Дима.

–  Да притормози же ты! Это не главное.

–  Как не главное? Ты ж сам рыжую хотел!

–  Дима, их интересуем не мы, а, совсем наоборот, наши с тобой финансы, причем, с точки зрения их использования в качестве средств для утоления голода и жажды в вагоне ресторане. Но даже это не так возмущает. Ты представляешь, по их разговору было понятно, что они просто уверены, в нашем с тобой заочном согласии с их раскладом! Причем, в их беседе, мы фигурировали, как длинный и носатый – даже имен не запомнили, профурсетки.

–  Блин… Длинный, говоришь… А я им тут про Марка Захарова с Параджановым!.. Как мстить-то будем?

–  Может, как обычно?

–  Гы…, – Димкино лицо засветилось, как у индейского воина, выкапывающего топор
войны, – и не обидно будет за бесцельно прожитую ночь! Хочешь что-нибудь
стандартное, или экспромтом?

–  Да ну, стандартное… Что, первокурсники, что ли? Давай… – и тут меня озарило, – давай голубыми кинемся?

Верный друг вонзил в меня два отравленных кинжала своих черных, как антрацит, зрительных органов. В них читалось некое ошеломление вперемежку с брезгливостью и протестом. Оно понятно, прикидываться всю ночь голубыми перед двумя студентками – это не записываться в очередь в кассу брони Театра Сатиры под фамилиями Панаев и Скабичевский, или проходить мимо контролера в станции Метро Университет, гордо показывая пятак. Подобное времяпрепровождение требовало серьезного подхода, вхождения в роль по системе Станиславского и хождения по краю, а край тот ой какой острый…

* * *

Розыгрыши, надо сказать, являются неотъемлемой частью культурно-бытовой жизни студентов Химического Факультета МГУ. Легенды о самых удачных мистификациях передаются из поколения в поколение, а имена зачинщиков навсегда остаются в памяти потомков. Первокурсники перенимают опыт у старших, с восхищением наблюдая их безукоризненно отточенные многоходовые комбинации с участием десятков людей, а те, в свою очередь, учат уму-разуму подающих надежды юных химиков и, буквально с первых дней обучения в Университете, вовлекают их в  необыкновенный мир коварства и интриг. Конечно, некоторым отщепенцам чувство гражданской ответственности и тому подобная ерунда не позволяет следовать благородной студенческой традиции, и они с негодованием отвергают химическую норму жизни. Что ж, это их право. В конце концов, кто-то же должен становиться жертвами этих самых розыгрышей…

* * *

–  Да ладно, ты не это…, я же тебя не склоняю к гомосексуальному половому контакту, честное слово. Если ты лыбиться не начнешь в ответственный момент, а будешь вести себя подобающе, они и без этого купятся.

–  А сам-то осилишь?

–  А что нам, гусарам? Думаешь, я зря в студенческом театре только женские роли играю?

План разработался сам собою. Вернее, все и так было уже придумано для первоначального варианта, надо было только внести небольшие изменения в соответствии с изменившимися задачами. Мы вдвоем вернулись в купе, сели напротив жертв и возобновили светскую беседу.

–  Знаете, мальчики, у меня будет выставка через месяц, придете? Вот, Оксана обязательно будет…

–  Ой, как замечательно! А что ты выставляешь? Много работ?

–  Ну… Маслом два портрета, абстракция и городской пейзаж, потом темпера, уголь, гравюр несколько… Работ пятнадцать, наверное… Один портрет маслом выбрали для международной выставки…

–  Здорово! Так ты знаменитость? – я верил почти каждому её слову. Почти.

–  Да ну вас, – зарделась Эльвира, – я ужасно стесняюсь, когда обо мне говорят, когда люди узнают…

–  Да-да, – перебила возбуждённо Оксана, – её слава точно тяготит. Вот дурочка, я б только и наслаждалась!

–  Как сказал устами одного из своих героев мой любимый писатель Оскар Уайльд, – глядя прямо Эльвире в глаза, молвил я, – «Страшнее того, что о тебе говорят, может быть только одно – если о тебе не говорят».

–  Ой, Вы любите Уайльда! – слегка подумав над смыслом цитаты, вдруг всплеснула руками Эльвира и вдруг неожиданно продолжила, – а кто Ваш любимый художник?

–  Мой, – быстро сказал Дима, наступив мне под столом на ногу, – Леонардо Да Винчи. Я люблю его не только, как художника и ученого, но и как человека с очень близкими мне взглядами на жизнь. А Ваш, Оксана?

–  А мой… Мой этот… Наверное, Сальвадор Дали, – запнулась поначалу она, – а Вы любите Дали?

–  Обожаю! – горячо воскликнул Дима, – особенно, люблю его работу «Арфообразный череп, содомизирующий рояль»! Какая там экспрессия!.. – и на секунду прервался, чтобы снять волосок с воротника моего свитера.

–  Мужской, – уверенно и слегка обиженно сказал он, повертев волосок перед глазами.

–  Ну, как же ты мне надоел! Мы здесь про живопись, а ты со своими мужчинами! – я легонько шлепнул его ладонью по руке и горестно вздохнул.

Девушки озадаченно переглянулись. Как ни в чем не бывало, я улыбнулся Эльвире и перевел разговор на традиционную китайскую оперу. Девушкам, оказалось очень интересно узнать, что в Китае оперных певиц не бывает, а все женские роли исполняются специальным образом подготовленными мужчинами. Потом мы поговорили о Пьере Паоло Пазолини, причем, мне показалось, что, несмотря на энергичные поддакивания, Оксана слышала это имя впервые. Потом о чувствах, которые, должно быть, терзали Чайковского, когда он писал Лебединое Озеро, потом о крепкой мужской дружбе римских легионеров, потом о Жорж Санд и её подруге мадам Дагу, потом о неоднозначных отношениях Сократа и Платона и, наконец, обсудили трудности аскетического существование католического духовенства. Эльвира искусно не подавала голоса, когда разговор не касался живописи, а Оксана держалась довольно достойно, но, поначалу всё норовила склонять несчастную «Жорж Санд», будто у нее мужской грамматический род. Потом, правда, перестала.
Вдоволь наговорившись на все эти интересные темы, Дима вдруг сказал, что хочет на минуту выйти, если, конечно, дамы не возражают. Дамы не возражали, и он, взяв сигареты и несессер, удалился. Мы поговорили еще минут пять о моде, о Юдашкине, об экстравагантных нарядах Элтона Джона и Боя Джорджа, но тут Оксана вдруг изволила захотеть чаю, и сама же вызвалась сходить к проводнице. После некоторых колебаний, она взяла у меня пять рублей на завоевание расположения должностного лица при исполнении и удалилась.
Эльвира встала со своего места у окна, подошла к зеркалу и стала расчесываться, причем с такой грацией, что ей могла бы позавидовать любая из одноименных этому качеству богинь. Я молчал, внимательно рассматривая её шею, спину, талию и ниже, мысленно проклиная себя за проявленную принципиальность. Я молчал, прекрасно зная, что голос неминуемо дрогнет под воздействием происходящей во мне жестокой внутренней борьбой между вполне объяснимым либидо с одной стороны и смесью мстительности и ответственности за чистоту традиций родной Alma Mater с другой. Эффектно отбросив волосы на левое плечо, Эльвира повернулась, и мы встретились глазами. Боже мой, никакие изумруды индийских магараджей не могли бы сравниться с тем, во что я в то мгновение смотрел. Я уже готов был встать и, не отводя глаз, поцеловать её в губы, но, нечеловеческим усилием воли, заставил себя вспомнить о друге, выполняющем свой нелегкий долг в холодном прокуренном тамбуре, и отодвинулся ближе к окну. Эльвира села напротив, и мы помолчали. Стараясь не смотреть ей в глаза, я, как воспитанный юноша, начал:

–  Эля, мне кажется, что ты должна очень красиво рисовать. Такие глаза, как у тебя, не могут видеть мир некрасивым, а такие руки просто не могут его некрасиво отображать, – меня самого восхитила заковыристость сделанного комплимента, – у тебя есть что-нибудь с собой посмотреть?

–  Так удивительно и приятно совершенно случайно встретить человека, который так тонко чувствует искусство! – виртуозно проигнорировала она мой вопрос и в волнении встала с дивана. – Я никогда не верила, что бывает душевная близость, но сегодня я поняла… – и она пересела на мою сторону, – Это просто волшебство какое-то, мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь, а ведь, на самом-то деле, мы знакомы всего два часа! – и она подсела поближе ко мне.

–  Правда, – пожирая глазами содержимое её декольте, и незаметно отсаживаясь вглубь, ответил я, – мне тоже кажется, что мы знакомы целую вечность. У меня такое чувство, что я могу рассказать тебе любой секрет, и ты меня поймешь!

–  А у тебя есть секрет? – взволнованно придвинулась Эльвира.

–  Да, – отодвинулся я.

–  Расскажи мне, – слегка дотронувшись до моей руки, прошептала она, – если тебе тяжело хранить что-то в себе, расскажи, и станет легче, я по себе знаю, – и она придвинулась еще чуть-чуть.

–  Знаешь, – дрогнул голосом я. Сердце от прикосновения и запаха Issey Miyakeзастучало, и в горле образовался предательский комок, – ты такая замечательная, добрая… Как бы мне хотелось иметь такого друга, как ты! Эля, мне совсем не хочется загружать тебя своими идиотическими проблемами. Зачем тебе нужны всякие глупости? – я отодвинулся еще чуть-чуть и почувствовал спиной стенку в изголовье дивана. Отступать больше было не куда, позади несущаяся под колёсами Матушка-Россия. Я проклинал тот миг, когда подошел к приоткрытой двери купе. Плевать на их фармазонщицкие планы, какая девушка… Но в тамбуре Дима…

–  Ну что ты, мой хороший, мне очень важно знать, что тебя мучит! – огромные зеленые глаза с пульсирующими зрачками, казалось, заняли всё купе, а шепот её гулким эхом сердечных ударов отдавался каждом кубическом миллиметре моей истерзанной добровольной пыткою плоти. Я изо всех сил пытался продолжать думать, что она притворяется, но получалось гораздо хуже, чем я хотел. Было совершенно ясно, что, еще две минуты, и плану конец. В голосе Эльвиры, которую я должен был считать коварной змеей, одновременно звучали участие и желание, настоящее желание, которое ни с чем не спутаешь.

–  Хорошо, я тебе, как сестре, – тяжело дыша, выдавил я, – только умоляю, пойми меня, это очень-очень важно, чтобы ты поняла, потому что это не только моя тайна, – вдруг я почувствовал вдохновение, и стук в голове стал затихать, – я… Мы… в общем, мы с Димой любим друг друга. Мужская любовь, понимаешь? Как у Леонардо и Салаи… – внутри меня пробежала приятная дрожь, как перед выходом на сцену, когда знаешь каждое слово роли тверже, чем текст Гимна Советского Союза. Либидо безнадежно отступило перед всепобеждающей любовью к искусству. Слова полетели легко и складно.

–  Да, конечно, – пролепетала Эльвира. На лице её происходила такая стремительная смена декораций, что уловить все нюансы не было никакой возможности, – я п-понимаю… Гом… гомо… – она запнулась и отсела почти на метр.

–  Ну вот… Я знал, что тебе сделается противно. Ну, зачем? Зачем я рассказал? Эля, – губы мои задрожали, и на щеку сползла очень качественная слеза. Начиная всхлипывать, я попытался схватить Эльвиру за руку.

–  Что ты! Я… Мне совсем не противно! – отдернула руку она, – столько великих людей… Сафо… – Эльвира вскочила с дивана, – Пенкин какой певец… Я понимаю, только… только мне раньше не приходилось вот так… чтобы встретиться… – губы её задрожали, – Где же чай? Я это… посмотрю…

Эльвира стрелой вынеслась из купе, и мне вдруг сделалось стыдно. Черт подери, такую девушку за нос водить… Дернуло меня услышать этот проклятый разговор… А, ведь, увидел бы на улице, обязательно бы привязался! Ну, оступилась один раз, с кем не бывает… Эх, судьба моя, судьбинушка… Я подпер ладонью подбородок и стал в тоске следить за пролетающими за окном ночными огнями. Мечты мои улетели далеко-далеко, к Эльвире, рисующей мой портрет. Я полулежал обнаженный на мраморной скамье, в тени оливкового дерева, а она шуршала углем по картону, то и дело, поглядывая на меня внимательно и серьезно. Вдруг она поднялась от мольберта, приблизилась неслышно, села на траву подле скамьи и тронула меня за шею измазанным углем тонким пальчиком. Глаза её с пульсирующими зрачками вновь, как давеча, заполнили собою всё окружающее пространство, и голова моя закружилась в удивительном волшебном изумрудно-зеленом вихре.

Позади лязгнуло, я вздрогнул и немедленно пробудился от сладостных мечтаний навстречу вошедшему в купе Димке. Вид у него был, как у Наполеона в день коронации.

–  Ну, как твоя Эльвира?

–  Замечательно, – с некоторым усилием молвил я, – Если бы ты видел, как она отсюда вылетела… А как твоя Оксана?

–  Честно говоря, я не знаю. Я покурил в тамбуре, потом решил пометить участок, но было занято. Пока я ждал, заявилась Оксана. Мы с ней потрепались немного, но, как только она приступила к обработке, из сортира вышел мужик, и я немедленно занял его место, правда, предварительно учтиво осведомившись, не желает ли она посетить, так сказать, заведение.

–   Ну и?

– Ну и сидел там, пока не услышал за дверью вопли твоей художницы. Ты вспомни, мы, ведь, не обсудили, чего красавицам-то заливать, а если бы наши истории не сошлись? Поэтому, я решил, что лучше пусть никакого разговора не будет. Я, признаться, уже стал терпение терять, даже начал придумывать, как я стану от Оксаниных мастерских выпадов уворачиваться – она-то, бедняга, всё так у двери и дежурила. Но тут, к счастью, вдруг Эльвира объявилась, рыдая, обозвала Оксану сукой, и они куда-то свалили, в тамбур, наверное, – и Дима заулыбался радостно, как младенец при виде материнской груди, – а ты что наплёл?

–  Ну, если быстро, то признался, что мы с тобой, как Леонардо и Салаи, правда, не конкретизировал, кто из нас мальчик, а кто девочка, я ж не знал, что ты там Оксане рассказывал. Ты это… Барышни вернутся скоро, спать пора. Мне, почему-то, кажется, что они с нами разговаривать больше не станут. Давай сейчас наверх, потрепемся немного между собой, похихикаем, да в люльку. Утром, как ни в чём не бывало, поздороваемся, сундуки поможем снять, но, при этом, в глаза им не смотреть, только друг другу, ну там, притрагивания всякие, рука в руке, чтобы время от времени. Только осторожно, чтобы не переиграть.

Мы улеглись, почитали немного, в ожидании продолжения представления, но жертвы всё не шли. Я потушил свет, повернулся к стене, и огромные зеленые глаза вновь заполнили моё беспринципное сознание. Дальше ничего не помню.

Наутро, мы с Димой поздоровались с принцессами, свесив головы вниз, и приступили к сборам. Оксана с Эльвирой к нам не обращались, между собой говорили мало, шепотом и прятали глаза. Дима галантно предложил снова помочь с чемоданами, я сходил к проводнице чаем, которого нам так и не удалось откушать вечером, в общем, вели мы себя со всей подобающей куртуазностью. Попутчицы же, вопреки нашим стараниям, продолжали игнорировать нас без малейшего намёка на толерантность. К счастью, терпеть это безобразие пришлось недолго, т.к. поезд прибывал в восемь утра.

Когда остановились, мы помогли выволочь неподъемные чемоданы в проход. Пока Дима возился внутри, а Оксана договаривалась на перроне с носильщиком, мы с Эльвирой застряли среди багажа. Чтобы забить осиновый кол в грудь зародившегося, было, чувства, я сказал ей, что, правда, полюбил её, как сестру, и позвал в гости, когда она вернется в Москву, сунул в руку загодя приготовленную малявку с со своим именем и телефоном Планетария МГУ. Потом, не удержавшись, поцеловал ей ручку, которую Эльвира, как и ожидалось, выдернула, закусив губы.

На перроне нас встречала моя давняя любовь и школьная подруга Марина. Кокетливо поцеловав согнувшегося для этого пополам Диму в щечку, она бросилась мне на шею, где и осталась на неопределенное время, поддерживаемая моими страстными объятиями. Потом мы, все-таки, отлипли друг от друга, и пошли к такси.

Мы стояли у желтой Волги, которую шеф загружал нашими сумками. Было прекрасное зимнее утро, с голубым небом и хрустящим снежком. В предвкушении целой недели преферансно-танцевального активного отдыха, дышалось легко и радостно. Марина обняла меня под курткой за талию, от чего было радостно вдвойне. Вдруг, кто-то не очень сильно, но требовательно дернул меня за рукав. Мы повернулись, и я снова увидел огромные зеленые глаза, правда, совсем ненадолго. Эльвира шепнула, – «Гад!» – и влепила мне пощечину. Не успел я опомниться, как Марина, даже не поинтересовавшись в чем же, собственно, суть вопроса, жахнула мне вторую и расплакалась.

Позади Дима пытался что-то объяснить рыдающей Марине, а я стоял, держа ладонями пылающие щеки, и тупо смотрел вслед уходящей быстрым шагом Эльвире. И подумалось мне вдруг: «А, ведь, за дело…»

Ираклий Шанидзе
5 января 2002 года
Гросс Поинт Парк, США

Welcome to my new site!

As much as I liked the original design of www.shanidze.com created by unbelievably talented Olesya Kuklina, it was time to turn the page. “King is dead, long live the King!”

Please come and play!